Идентичность

Мы сегодня поговорим о важном для психологии и психотерапии феномене — об идентичности. Проблемой он становится не для каждого, но всё чаще это слово звучит на группах. На тренерском сборе мы говорили о том, что фигура, которая сейчас назревает на интенсиве, — это фигура идентичности. Понятие, наверное, знакомо всем, даже не психологам, но сегодня мы будем говорить о нём более профессионально.

Мой интерес к этой теме очень большой. Когда-то я написал кандидатскую диссертацию, посвящённую идентичности, потом подготовил ещё несколько монографий. Но всё равно не до конца понимал эту тему. Сейчас продолжаю читать лекции, писать статьи уже в более популярном аспекте и, кажется, всё больше начинаю в этом разбираться. Сегодняшняя лекция — тоже очередная попытка осмысления.

У Наташи тоже есть свой интерес к этой теме: в нескольких её учебных пособиях встречается слово «идентичность», а кандидатская диссертация одной из её аспиранток посвящена идентичности. Эта аспирантка сейчас здесь, она изучает профессиональную идентичность психологов и при необходимости может что-то добавить. Результаты её исследования, скажу вам, потрясают и заставляют плакать.

Мне кажется, идентичность — одна из центральных тем в психологии, а в психотерапии тем более. Для меня это понятие непосредственно соприкасается с понятием личности. Как только у человека появляется идентичность, появляется его «я» и появляется личность. Человек рождается с потенциальной идентичностью: в момент рождения она находится в очень зачаточном состоянии, а умирает он уже с какой-то итоговой идентичностью. Весь личный и жизненный путь человека — это постоянный выбор, поиск и переосмысление своей идентичности. Многие трагедии и кризисы так или иначе с этим связаны.

Проблема идентичности пересекается с психотерапией потому, что клиенты приходят в терапию с попыткой переосмыслить своё «я». Если смотреть достаточно глубоко, это всегда вопросы: «Кто я?», «Какой я?» и так далее.

В психологии есть несколько понятий, близких по смыслу к идентичности: Я-концепция, образ Я, самосознание. В гештальт-терапии, пожалуй, ближе всего понятие Personality. В житейском смысле идентичность — это представление человека о самом себе: что он о себе думает, какой он, как себя оценивает. Это комплексное понятие, включающее представления, знания, оценки, отношение к себе и систему поступков и поведения, которые производны от того, как человек сам себя определяет и оценивает. Поэтому все вопросы, начинающиеся со слов «кто я?» и «какой я?», а в конечном счёте и «зачем я?» — последний уже больше связан со смыслом, — это вопросы об идентичности.

Зачем она человеку? Пожалуй, человек — единственное существо в природе, о котором можно уверенно сказать, что у него есть идентичность. Конечно, мы можем говорить об идентичности животных, но, скорее всего, это мы приписываем им её на основании поведения, черт или того, что условно называем характером у высших животных.

Человек, с одной стороны, рождается с потенциальной, почти нулевой идентичностью. Но уже в момент зачатия, планирования ребёнка и тем более его рождения другие люди начинают эту идентичность ему навязывать. Достижения медицины позволяют заранее узнать пол ребёнка, и, пока он ещё находится в утробе матери, к нему уже начинают определённым образом относиться.

Здесь можно обратиться ещё к одной категоризации. Идентичность бывает естественной — например, расовой, национальной или связанной с местом проживания, — и искусственной, которая нуждается в постоянной поддержке. Например, профессиональной. Почему мы собираемся на интенсивы? Потому что нам необходимо снова оказаться в компании людей, обладающих такой же профессиональной идентичностью, подтвердить свою квалификацию или сделать следующую ступеньку.

Пол, определяемый хромосомами, — естественная характеристика, и такая идентичность задана естественным образом. А гендерная идентичность смешанная. Мы видим, что сейчас происходит, например, на Западе: детям иногда сразу не говорят «ты мальчик» или «ты девочка», а дают возможность выбирать, какую идентичность они хотят носить. Паспортный пол порой не совпадает с гендерной идентичностью, гендерными ролями или тем полом, который выбирает человек.

Мы живём в мире, где идентичность становится фактически центральным показателем жизни, потому что очень многое, помимо естественных идентичностей, связано с тем, как мы сами себя определяем. Даже если папа и мама говорят: «Ты девочка», «Ты мальчик», человек может сказать: «Я хочу быть марсианином». На выборах в Украине, например, участвовал Дарт Вейдер: он ходил в маске, и его идентичностью была идентичность Дарта Вейдера — не мальчика и не девочки.

Первые действия медиков в момент рождения ребёнка уже определяют его через оценку: ему присваивают индекс по шкале Апгар. Затем ребёнок растёт, оказывается в определённой среде, в семье, и другой человек становится определяющим для его идентичности. По большому счёту идентичность каждого человека зависит от другого. Человеку изначально трудно осознать себя: самосознание появляется как результат отражённого знания.

Другие люди, особенно значимые, очень важны в этом процессе. Именно с ними терапевту часто приходится много работать. Значимые люди, с одной стороны, формируют идентичность и составляют её содержание, а с другой — создают наиболее сложные проблемы с ней. То, что формируется в этих отношениях изначально, потом может быть чревато длительными поисками самого себя.

Идентичность всегда существует в определённом контексте и поддерживается этим контекстом. Я вспомнил случай: мы с хорошим на тот момент другом ехали несколько дней поездом через Казахстан на международную конференцию. Нас пригласили выступить с лекцией и провести мастерские. Была ещё идея увидеть живого Ирвина Ялома: он собирался туда прилететь, но не прилетел.

На одной довольно дикой, пустынной станции, где стоял один домик, мы вышли размяться. Были в спортивных костюмах, тапочках, без документов и вообще без ничего. И меня пронзила мысль: «Слушай, Игорь, представь, что поезд сейчас уйдёт, а мы останемся здесь, в степи, в этих тапочках и костюмах. С нашей идентичностью сразу возникнут большие проблемы». Мы ехали туда, где нас ждут: кандидаты наук, известные психотерапевты, международный конгресс. А здесь мы просто люди в тапочках, спортивных костюмах, без паспорта, которым, возможно, придётся жить среди местных людей. Это было очень интересное переживание.

С одной стороны, идентичность всегда проявляется в контексте, для другого человека, через выборы, действия и поступки. Есть воплощённая идентичность. С другой стороны, она не всегда уже воплощена. Можно исследовать образ матери у женщины, у которой есть реальные дети, но можно исследовать его и у женщины, которая ещё матерью не стала. Идентичность формируется ещё до момента воплощения.

У животных нет идентичности в человеческом смысле, потому что их жизнь во многом предопределена инстинктами и им не нужно постоянно делать выбор. Человеку же приходится делать его каждый день. Он просыпается, смотрит в зеркало — и ему снова нужно определять, кто он. Конечно, восприятие себя обычно достаточно стабильно, но иногда, глядя в зеркало, удаётся заметить какие-то новые нюансы, и идентичность немного меняется.

С одной стороны, идентичность должна быть стабильной: это позволяет нам узнавать себя и существовать в определённом образе. С другой — она изменчива, и нам приходится вновь и вновь отвечать на вопрос «кто я?». Один из самых сильных человеческих страхов — страх потери собственной идентичности, который чаще всего переживается как страх сумасшествия. Я перестану быть собой — а кто тогда буду я? Страшно не сумасшествие само по себе, а мысль о том, что физическое тело продолжит существовать, но я как психологический индивид перестану существовать.

Именно выборы позволяют формировать идентичность. Например, девушка ещё не мать, но говорит: «Я будущая мать». Она начинает смотреть, что значит быть матерью, что для этого нужно делать, какой должна быть хорошая мать. У неё появляется идея, образ, предвосхищающий то, куда она хочет двигаться.

Здесь много людей, которые говорят: «Я пока только начинающий психолог, гештальт-терапевт или психотерапевт, но хочу стать хорошим терапевтом». Тогда человек формирует представление о том, что значит быть хорошим терапевтом и что значит им не быть. На основании этих представлений он делает определённый выбор.

Например, приходит клиентка и рассказывает печальную историю: муж её не любит, обижает, унижает, бьёт, однажды изменил с лучшей подругой. Что обычно говорят в быту? «Да брось ты его, зачем он тебе нужен?» А психолог или психотерапевт понимает, что важная часть идентичности этой женщины связана с тем, что она замужем за этим человеком. Поэтому он начинает исследовать ситуацию и помогать ей формировать другие характеристики и свойства: становиться увереннее в себе, получать возможность осуществлять собственные выборы.

Этим наша работа отличается от работы бытовых психологов, гадалок и тех, кто сразу даёт советы. Я, например, люблю смотреть на ТВ-3 передачу «Гадалка». Приходит женщина, гадалка предлагает бросить камни на стол, а потом говорит: «Всё видно: муж любит другую, мать сильно болеет. Возьми этот клубок, сожги на перекрёстке в полночь — и жизнь наладится». Потом женщина бежит, всё делает, оказывается не на том перекрёстке, возвращается к гадалке — и в итоге всё якобы получается хорошо.

У нас такого инструмента нет: ни волшебного клубка, ни камней, ни даже карт, потому что мы работаем не так. Мы пытаемся понять, что происходящее значит для человека, а не сразу предложить действие. Нам важно понять, кто сидит напротив нас, какова его идентичность, какие у него ценности, что он думает о себе и о своих значимых других, которые эту идентичность формировали.

Мы помогаем человеку создать образ другой жизни или другого себя, к которому он может постепенно двигаться. Но мы занимаемся этим час-два в неделю, а все остальные 167 часов — это его собственные выборы. Даже если каждый день по часу говорить клиенту: «Ты прекрасен, удивителен, умён, хорош, нежен, глубок», он всё равно уходит от вас и остальные двадцать три часа живёт в своих привычных мыслях, идеях и представлениях о себе.

Терапия работает за счёт того, что мы помогаем человеку сформировать новые грани его «я», условно говоря, примерить на себя новые костюмчики. Если вы читали роман Пелевина «Чапаев и Пустота», там был момент, когда Чапаев предлагает Анке открыть шкаф, посмотреть на костюмы, подвигать их. И Анка вдруг понимает, что идентичность — это некоторая фикция. Мы, перечисляя идентичности, по сути говорим о части наших костюмов. Они отражают разные аспекты нашего «я», но нами не являются.

Есть упражнение из психосинтеза у Ассаджиоли — по-моему, «Чистка луковицы» или «Капуста». Человеку предлагают представить себя и увидеть, что у него есть мысли: грустные, весёлые, глубокие, о смысле жизни. Но это не твои мысли. Сними мысли. У тебя есть чувства — и это не твои чувства. У тебя есть тело.

Это была достаточно понятная перспектива: профессиональная карьера. Но случилось по-другому. Однажды на своём жизненном пути я встретил значимого для себя человека, который сидит рядом со мной. Этот человек рассказал мне о чудесном направлении практической психологии и психотерапии — гештальте. Я долго пытался понять, как мне к этому отнестись и как увидеть себя в профессии. Хотя я занимался наукой, всё больше понимал, что это не моё, увлёкся идеями Наташи и со временем перешёл в психотерапию.

Лет десять во мне одновременно существовали две идентичности: я учёный и я терапевт, практик. Конечно, это был кризис. Я заведовал кафедрой, писал научные статьи, которые, наверное, читал только я сам и пара моих аспирантов. А с другой стороны, у меня были клиенты, были группы. Со временем я выбрал для себя профессию психотерапевта и всё больше уходил из академической среды.

Сегодня я с гордостью захожу на сайт ПС-17 и сортирую статьи по рекомендациям. Вы угадаете, кто на первой странице? Геннадий Малычу. Все эти годы мы с Геной вместе, и я наблюдаю, как наш выбор меняет нас самих. Когда ты выбираешь писать академические статьи, но их никто не читает, это одно. Когда выбираешь писать статьи для людей, это становится реальной поддержкой того поля, в котором ты находишься.

Когда ты выбираешь быть психологом, но непонятно для кого — для студентов, для коллег, — ты делаешь что-то, что не имеет смысла. И только когда идентичность становится личным смыслом, она обретает яркость, значимость, важность, и ты начинаешь её отстаивать. Потому что, когда коллеги спрашивают: «Кто ты?» — ты отвечаешь: «Я психолог». «А что за психолог?» — «Преподаю психологию, не знаю, психологию сусликов». Понятно, что это слабая, размытая идентичность, которую можно одним пальцем расшибить.

И, как говорит Гена, это идентичность, которая достигается в долгом поиске, долгих сомнениях. Этот мораторий, пока существуют две или несколько идентичностей, пока происходит выбор и переход на новый этап, всегда проходит через большие испытания.

Многие люди, приехавшие на интенсив, как я говорю, потеряли свою терапевтическую невинность. Они впервые в жизни здесь стали терапевтами, получили первого клиента — не считая работы в тройках и симулированной работы в группах. Это их первый опыт, и он очень важен. Поэтому важны, с одной стороны, поддержка супервизора, а с другой — принятие себя в новом качестве. Они начинают спрашивать: «Какой я терапевт? Хороший или плохой? Получается у меня или нет? Это гештальт или не гештальт?»

Мы с Геной долго стояли, так сказать, на одном гештальте. Потом появился интерес к другим направлениям, и мы стали ходить на другие семинары. Например, посетили и закончили программу по расстановкам. Это не значит, что мы стали сторонниками Хеллингера, но это обогатило нашу работу: мы стали по-другому смотреть на клиента, видеть за его спиной не только его самого и чистое поле, но и его родителей, предков. Это позволило сформировать новую идентичность: я гештальтист, который может использовать методы из других направлений. И одновременно укрепить прежнюю идентичность: как в саду каждое новое дерево укрепляет почву.

То же самое происходит здесь. Многие впервые обрели новую идентичность клиента. Что такое быть клиентом? Как быть клиентом? Хороший ли я клиент? Имею ли я право бить терапевта кирпичом по голове, если он говорит не то, что я хочу? Имею ли я право злиться на терапевта? Это тоже испытания новой идентичности, потому что именно в отношениях терапевта и клиента вы иногда впервые пробуете то, чего никогда не делали в реальной жизни: отвергнуть, отказаться, сделать по-другому. Или, наоборот, впервые не кричать и не топать ногами, а послушать другого и согласиться. Это очень тонкие и важные моменты.

Вы вплетаете новую нить в свою идентичность. Поэтому весь интенсив мы призываем вас к осознанности, осторожности, аккуратности, вниманию к себе и к другому. Другой — это зеркало, в котором отражается ваше «я». Терапевт, настроенный на клиента, даёт ему обратную связь: «Я вижу тебя таким, я замечаю, что ты такой». Это возможность, которой нет в обычной жизни.

В реальной жизни я не буду ходить и говорить мужчине: «Ух, какие у тебя клёвые башмаки со шнурочками. Явно эти адские шнурочки намекают всем женщинам интенсива на то, чего ты на самом деле от них хочешь». Скорее я буду молчать и смотреть. Но если я с человеком в контакте, я скажу ему: «Я вижу твои глаза. Я замечаю, что тебе стало грустно. Я чувствую сейчас вместе с тобой твою боль или твою радость».

В реальной жизни вы не приходите к мужу, не смотрите на него и не говорите: «Я замечаю твою идентичность моего мужа. Я вижу, что в этой идентичности ты, пацан, не очень справляешься. Как-то ты не очень хороший муж, идентичность у тебя какая-то корявая. Но я тебе помогу: если каждое утро будешь делать мне чашку кофе, приносить мне зарплату в тысячу долларов и заботиться о кошках и детях, то, возможно, исправишься». К сожалению, это так не работает.

Наверное, это единственный контекст, где мы можем безнаказанно, честно, открыто, аутентично, по-настоящему говорить и о себе, и о другом. За счёт того, что открывается один, открывается сердце одного, может открыться сердце другого. Неважно, кто начинает первым. Но это про правду. Про те идентичности, о которых вы много лет стыдились говорить: идентичность брошенной женщины, не очень мужественного мужчины, родителя, который не очень любит своего ребёнка, человека, который профессионально всё ещё не определился и не знает, кем хочет быть.

Это всё аспекты мозаики нашего «я». Чем больше вы знаете о себе, тем больше у вас костюмчиков в шкафу и тем свободнее вы от любой одной идентичности. У вас не одна шуба.

Я очень люблю пример из старого фильма «Профессионал» с Бельмондо. Он разведчик, попадает в тюрьму: должен был убить какого-то правителя, но его посадили. Потом он сбегает, ходит по Парижу, выслеживает этого правителя. Его встречает бывший начальник и говорит: «Негра уже убивать не надо, прошло два года». А он отвечает: «Нет, негра надо было убить».