Индивидуальная и социальная тревога

Тема этой конференции — индивидуальная тревога и социальная тревога. Здесь важно вспомнить известное гештальтическое утверждение: тревога — это остановленное возбуждение. Первично у нас есть возбуждение, но, чтобы оно стало организованным, его необходимо оттормаживать. Для точных движений у нас есть мышцы-антагонисты: без способности сдерживать мы не могли бы двигаться точно. В этом смысле тревога тоже сдерживает случайные отреагирования.

Тревога показывает наполненность некоторого контейнера, который позволяет поведению человека оставаться скоординированным и организованным. В этом контейнере есть определенные бреши. Если какие-то личностные барьеры простроены недостаточно сильно, тревога реализуется именно в той части, которая ослаблена. Например, если в моей динамической концепции личности у человека ослаблено то, что относится к привязанностям, к пограничным типам расстройств и пограничному поведению, то чем выше тревога, тем сильнее он будет прилипать к другим, цепляться за них, стараться избыточно привязаться — либо к людям, либо к заменителям: психоактивным веществам, мыслям, в которых он находит такую же избыточную привязанность. Нарушение в другой области будет проявляться другим вариантом поведения.

Тревога почти оказывается синонимом осознавания. Если действия являются простым отреагированием, они не осознаются. Осознавание начинается в тот момент, когда между стимулом и реакцией появляется промежуток. И еще одна сноска: сознание — единственный предмет исследования психологии, просто оно существует в разных формах. Сознание как мышление, как восприятие, как память, как внимание — все это характеристики сознания.

Тревога, которая у нас есть внутри, с одной стороны, позволяет строить сознательное поведение, беспокоиться. Когда упоминали футуропрактику как направление, которое разрабатывал Игорь, понятно, что тревога всегда направлена в будущее. Редко бывает тревога по отношению к прошлому — разве что она останавливает возбуждения, связанные с воспоминаниями. В основном мы тревожимся перед будущим.

Чтобы как-то успокоить тревогу или управлять ею, мы строим катастрофические или анострофические ожидания. Катастрофические ожидания — это когда мы предполагаем, что все будет очень плохо: метеорит разобьет Землю и все погибнут, случится ядерная война, изменится климат — но в результате все равно ожидается катастрофа. Или, наоборот, возникают анострофические ожидания: все будет прекрасно развиваться, в будущем все возьмут под контроль, главное сейчас перетерпеть, прорваться, а дальше все будет хорошо, мы обязательно построим какое-нибудь разумное общество. Опыт же показывает, что общество становится все разумнее и разумнее.

То же относится к собственной жизни: чаще всего мы строим либо избыточно прекрасные, либо избыточно ужасные ожидания. Но если есть тревога, стоит посмотреть, с чем связано удержание и что вызывает возбуждение.

Один из важнейших феноменов нашего времени — все возрастающая сложность бытовой жизни. Мы связаны с устройствами, гаджетами, телефонами, компьютерами, машинами. Я помню времена, когда в школе водителей объясняли, как все работает, что делать, если пропала искра, как устроен карбюратор. Сейчас этого, похоже, уже не объясняют: и смысла нет, и карбюраторов почти не осталось. В большинстве случаев мы едем на том, про что не понимаем, каким образом оно едет и управляется. Обычно мы знаем только: если сделать вот так, оно поведет себя вот так.

Я много раз пытался понять, и мне пытались объяснить, каким образом экран распознает прикосновение пальца, но я все равно не понял. И таких непонятных вещей множество. Мы живем в мире, который нам непонятен, и из-за этого испытываем хронический недостаток ориентировки.

Особо тревожные люди стараются узнать как можно больше. Поэтому максимально компетентными часто оказываются люди с довольно сильными шизоидными особенностями: это позволяет все больше исследовать, изучать и досконально проверять. В принципе, весь мир становится все более шизоидным. Те песни, которые на заре моих занятий психологией считались совершенно сумасшедшими и которые мы услышим в субботу, спустя много лет стали простыми текстами: все понятно, это уже точно не сумасшествие, наоборот, все обозначено, описано и переживается как нормальное.

Окружающий мир тоже оказывается непонятным, потому что под всяким действием есть следующий слой, затем еще один и еще один. Люди хотят простой и ясной политики, понятной организации жизни, но это уже игра не с одним и не с двумя уровнями сложности. Когда что-то делается, это вовсе не означает, что происходящее действительно связано с тем, чем кажется. И от того, что мы пытаемся разобраться, спокойнее не становится. Общественная жизнь становится все сложнее и труднее для предсказания.

То же касается структур, на которые люди вроде меня привыкли полагаться. В советское время существовали относительно устойчивые социальные институты. А ситуация, в которой огромный институт в один момент перестает существовать и заменяется другим, — тенденция последних лет. Что-то могут реорганизовать, преобразовать, объединить, передать кому-то в другое ведомство, заставить заниматься совершенно третьим делом, а потом неожиданно закрыть без объяснений. Очень трудно на что-то полагаться.

Социальная тревога возрастает еще и потому, что нет нормальных объяснительных механизмов. Все политические теории, по большому счету, оказались довольно дурацкими: скорее это пропаганда, чем объяснение того, что мы наблюдаем, продвижение отдельных лиц, реклама определенного характера. Средства массовой информации при этом постоянно ориентированы на то, чтобы доставлять тревожащие сообщения.

Важно не мотивирование и не придумывание каких-то навыков. Занимайтесь чем угодно: хотите — лепите, хотите — рисуйте, хотите — выслушивайте ассоциации, работайте с голосом или без слов с телом. Как угодно, лишь бы быть с этим. Вот это, собственно, основное.

Я коротко пересказываю давние исследования Карла Роджерса, проведенные, по-моему, еще в 1960–1970-х годах. Его долго спрашивали, каким образом помогает его терапия. Он сравнивал между собой основные психотерапевтические направления и показал: если терапию проводит опытный человек, у которого за плечами есть некоторое количество работы, то не так важно, что именно он делает. Эффективность примерно одна и та же.

Может быть, это неприятная информация для тех, кто думал, что гештальтерапия нашла какое-то чудо. А может быть, наоборот, хорошая: мы не хуже других и не лучше, просто одно из направлений. Важно, чтобы направление подходило лично мне и не напрягало меня. Для меня это было главным в выборе гештальтерапии.

Я не умею верить, а во многих других направлениях от меня требовалось верить: что помогает именно эта процедура, что есть чудесные способы, такие-то люди, с которыми можно так, а другие ни на что не годятся. Мне все равно нужно было во что-то верить, а я не умею, и поэтому это было неудобно. Здесь, слава Богу, верить ни во что не требуется. Проверяйте, экспериментируйте. Если есть какой-то интересный вариант развития событий — пробуйте.

Когда говорят, что что-то очень помогло или, наоборот, очень не помогло, на самом деле часто описывают ощущения человека, которые могут вообще не быть связаны с эффективностью. Из старых, хорошо разработанных представлений — еще в то время, когда я занимался в основном поведенческой терапией, которая теперь стала называться КПТ, — была выведена шкала модификации.

Первый уровень — модификация состояния. Человек приходит грустный, вы что-то сделали, он повеселел и ушел веселый. Состояние изменилось, человеку приятнее и легче, он обычно говорит спасибо и радуется. Потом он может прийти еще раз, ему снова улучшат настроение, и так можно работать дальше.

Следующий уровень — модификация поведения. Человек вел себя определенным способом, осуществлял некоторую цепочку социальных навыков и действий. Ему дают другую цепочку — и он ведет себя иначе. Но заметит ли он, что ему стало лучше? Может быть, и нет, потому что результат нового поведения способен осложнить жизнь. Очень часто люди, достигнув цели, обнаруживают себя в сильном недоумении: что теперь делать? Классический пример — постдиссертационные депрессии. Человек защитил диссертацию, думал, что после этого все будет хорошо, а дальше оказывается непонятно, что делать. Думаю, многие в зале знакомы с такими переживаниями.

Достигаешь чего-то — и возникает вопрос: зачем это было нужно, если жизнь только усложнилась? Поэтому благодарность здесь, скорее всего, будет довольно сдержанной, с подозрением, что человеку немного навязали такой порядок действий, чтобы он стал кому-то удобнее или эффективнее. Модификация поведения — непростая вещь. Когда-то очень давно, может быть, кто-то из вас видел фильм «Заводной апельсин»: он как раз посвящен кризису модификации поведения. Зачем его модифицировать, если изменения не ориентированы на адаптивные характеристики среды и самого человека?

Следующий уровень — модификация функциональных характеристик личности. Это характеристики, которые определяют разные приоритеты в деятельности, преимущественное осознавание и реакцию на переживания, избегание или опасение определенных переживаний и так далее. Если в процессе работы удается как-то изменить эти характеристики, человек становится немного другим. Будет ли он за это благодарен? Не знаю. Может быть, значительно позже, когда всерьез осознает, что произошло, зачем это понадобилось и как это было сделано.

Наконец, есть верхний уровень — модификация интегративных характеристик личности. Это происходит, когда иерархически организованные цели человека, сведенные к некоторой сверхцелевой потребности, к тому, чего он добивается в жизни, сменяются чем-то другим. Например, человек упорно добивается славы, а в какой-то момент обнаруживается, что все, что он делает, направлено только на это, хотя зачем он это делает — не очень понятно. Тогда может измениться сама интеграция, сама структура того, ради чего все делается.

Если вы как терапевт работаете в этом направлении, вас точно не похвалят. Человек живет и адаптирован в окружении, которое, собственно, и создано для того, чтобы вместе с ним поддерживать его основную структуру, основную иерархию потребностей. Если вы ее меняете, человек выпадает из этой социальной системы, и ему приходится заново перестраивать отношения с окружающими.

Когда мы обучались гештальтерапии, один из двух ведущих нашей самой первой группы, профессор Гилл Кричли, подробно рассказывал об этом. Потом мы ездили в Гамбург на учебную конференцию и встретились с людьми, включенными в программу избавления от зависимости. Тогда я впервые столкнулся с очень жесткими условиями, необходимыми для изменения интегративной характеристики личности.

Если во главе всей пирамиды потребностей оказывается химическое вещество — алкоголь, наркотики или что-то еще, — то для изменения этой структуры нужно полностью сменить место жительства, чтобы возникло совершенно другое социальное окружение, обязательно сменить профессию: прежней профессией заниматься нельзя, и обязательно сменить семью. Это были очень жесткие и серьезные условия, поддерживавшие изменение интегративной характеристики личности.

Скажут ли вам за это спасибо? Черт знает. Может быть, скажут, но сделать это будет очень непросто: необходимо очень многое осознать. Когда мы работаем, мы имеем дело именно с этими уровнями. И гештальтерапия вполне может добираться до интегративных характеристик — так, что человек действительно обнаруживает у себя несколько другую идентичность. Он может увидеть, что выстраивал свою жизнь под влиянием стремления воплотить идеи родителей или, наоборот, жить им наперекор. Например, кто-то из родителей сильно давил по поводу обучения музыке, и тогда человек решает: после музыкальной школы я вообще никогда близко не подойду к этому аппарату для пыток. А на самом деле ему это нравится. Но чтобы до этого добраться, может потребоваться целая история.

Сдерживание необходимо, потому что оно в какой-то степени и есть определенная культура. Здесь есть и пессимистическая, и оптимистическая сторона в отношении нашей специальности. Пессимистическая состоит в том, что избавиться от тревоги можно только одним способом — умереть. Во всех остальных случаях тревога будет всегда: всегда будет возбуждение, которое придется каким-то образом удерживать. А удерживать его иногда совсем непросто.

В разных условиях наши предохранители ослабевают, начинаются немотивированные отреагирования, выбросы. Напряжение, удерживающее возбуждение, перегревается. Это проявляется, например, когда выступаешь и вдруг замечаешь, что начинают дрожать руки. Это можно трактовать как страх, но, скорее, это попытка регулировать свое возбуждение. В этом смысле наша работа вполне безнадежная: тревога все равно будет всегда, и с ней все равно придется что-то делать.

С другой стороны, чем больше общество будет двигаться в диффузно-тревожной обстановке, тем больше эти маленькие обезьянки, которые ползают по нашей земле и называются людьми, будут нуждаться в том, чтобы раз в неделю приходить к своей проволочной маме, цепляться за нее и благодаря этому как-то выстраивать свое поведение. Единственное, что действительно стоит перестать называть это лечением. Это не болезнь и не лечение, а некоторый способ регуляции тревоги.

Я думаю, что частная психологическая практика постепенно станет неотъемлемым элементом культуры. Культура — это как раз зафиксированная разница между стимулом и реакцией: та разница, которая отражена в произведениях, историях, легендах, в лексиконе образов, которыми пользуются люди. И третья ступень — просто посмотреть на культурное отражение работы психотерапевтов. Например, на образ супервизора в сериалах и фильмах: что он делает, кто он такой. Это очень интересно, потому что уже сам образ становится элементом культуры. Слово «супервизор» появляется в бытовой аудитории, в содержании сериалов и фильмов, становится частью повседневной реальности.

В этом отношении важно действительно становиться культурой. Есть определенная культура гештальтерапии, в которой присутствует интерес к конкретным областям, к изобразительному искусству, литературе. За последнее время вышло некоторое количество художественных книг, написанных нашими тренерами и терапевтами. Терапевтическое мышление становится включенным в ткань повседневной культуры.

В прошлом году мы приглашали на эту конференцию группу Underwood. Известно, что группа организована двумя врачами-психиатрами, обучавшимися гештальтерапии; один из них работает гештальт-терапевтом. В их песнях много оборотов и поворотов, относящихся к играм терапевтического мышления. Знаете, смотришь, как дельфины прыгают и крутятся, — это их способ плавать. Так и у терапевтов есть определенный способ мыслить, разговаривать, строить ассоциации.

Постепенно сама культура прорастает в сообщество, а сообщество все больше включается в культуру. Это хорошо. Сообщество становится больше, и в следующий раз, наверное, придется думать о большем зале или о чем-то подобном: уже видно, что не всем удобно расположиться. Это тоже важный фактор.

Сообщество растет еще и потому, что в нем появились пути для того, чтобы что-то делать с тревогой, которую мы получаем от клиентов, как-то передавать ее дальше. Есть супервизоры, которым всегда можно что-то передать. Если возникает сложность, есть этическая комиссия, в которую можно обратиться. Люди действительно стали обращаться гораздо больше, вплоть до того, что обращаются уже не только из сообщества, но и из других мест, чтобы разрешить какие-то вопросы. Постепенно нарастает определенная культура гештальт-сообщества.

У культуры есть особенности, которые кому-то нравятся, а кому-то нет. Например, мода, когда появляется мода на какое-то одно направление — скажем, на телесную работу, телесные техники. Она поднимается, возникает все больше специализаций и интереса во всем мире. Потом мода меняется, появляется другая направленность, другой интерес. Не надо на это злиться, обижаться или считать, что мода — это плохо. Это просто одна из особенностей того, что мы называем культурой.

Ежегодная конференция обладает некоторыми характеристиками того же самого сеттинга. Она происходит ежегодно в одном месте, и здесь можно встретиться с более или менее определенным количеством людей. Можно реализовать свое возбуждение: спросить, как кто-то живет, посмотреть чью-то работу, еще раз сориентироваться в окружающей действительности и в сообществе. Кто-то думает о переезде, кто-то — о том, чтобы заняться одним или другим; кто-то больше работает с группами, кто-то — в индивидуальной терапии, кто-то — с парами.

Это способ для каждого человека немного успокоиться, опереться на материнскую фигуру сообщества. Одновременно это способ и для самого сообщества понизить общую тревогу. В развитии конференции были разные периоды: периоды большого напряжения, большого разброда, периоды, когда ее воспринимали как способ продать себя. Собственно, слово «шваркшоп» от этого и пошло — от попыток продать себя.

Сейчас, пожалуй, в течение последних примерно семи лет конференция становится все более профессиональной. Приезжают люди работающие, у которых есть клиенты, программы, которые в общем знают, что делать. Но в то же время это место, где можно встретиться с такими же профессиональными людьми, посмотреть на них, поговорить на более или менее общем языке, быть понятым и самому понимать. Это очень важная вещь: конференция становится все более профессиональной.

Тревог у гештальт-терапевтов довольно много. Возбуждение, которое есть у человека, начинающего работать в этой области, часто останавливается какими-то правилами, и тогда эти правила воспринимаются как совсем противные. Но мы не придумываем правила просто так, из головы. Для меня с самого начала важнейшим было наблюдать за тем, что происходит.

Если практикующий психолог — продукт долгого созревания и созревает примерно шесть лет, то обещание подготовить его за три года будет обманом. Конечно, можно начать работать хоть сразу, здесь нет запрета ждать шесть лет. Но устойчивая практика образуется, если человек движется в этом направлении, по крайней мере примерно за шесть лет. То же относится и к другим нормативам. Мы долго наблюдали разные проекты, разные формы ведения групп, смотрели, что происходило после одной, другой, третьей, и отбирали наиболее эффективное. Отсюда возникают нормы, установленные в Московском гештальт-институте.