Гештальт-модель Вайолет Оклендер в работе с детьми

Я с особой радостью хочу познакомить вас с этим подходом. Может быть, кто-то читал книги Валерии Оклендер или уже слышал о них на семинарах. Мне повезло учиться практически из первых рук: я училась у ученицы Валерии Оклендер, Алин Стадлер, которая приезжала к нам. Книга Оклендер «Скрытые сокровища. Путеводитель по внутреннему миру ребенка» для меня — настольная книга, и я всегда рекомендую ее всем, кто работает с детьми.

Этот метод открыл мне совершенно новую дорогу в работе. Как Елена говорила в предыдущем докладе, речь идет о вещах, которые кажутся очень простыми, но при этом оказываются чрезвычайно эффективными.

Если взять основные запросы, с которыми родители приводят детей, то это, как правило, либо поведенческие трудности, либо неуспеваемость в школе, либо агрессивность, замкнутость. В глобальном контексте их можно разделить на две категории: либо у ребенка слабое чувство Self, либо есть трудности в восстановлении контакта.

Под Self мы понимаем непрерывный процесс творческого приспособления человека к своей внутренней среде и окружающему миру. Это удивительное понятие, которому сложно дать однозначное определение, но оно возникает именно на границе контакта с окружающей средой — будь то другой человек, температурное явление или что-то еще.

Контакт — это способность к полному присутствию. Оклендер постоянно делает акцент на том, что присутствовать важно на четырех уровнях: интеллектуальном, эмоциональном, телесном и чувственном. То есть в любой момент происходящих событий я не исключаю ни один из этих уровней.

Цель терапии — по возможности максимально полное контактное присутствие и взращивание внутреннего Self, внутренней самоподдержки ребенка. Это нужно для того, чтобы он мог опираться не только на внешние оценки. Когда ребенок рождается, у него еще нет представлений о себе: какой он, что хорошо, что плохо. Все это знание он получает из посланий окружающего мира — прежде всего от мамы, папы, бабушек и дедушек.

Адекватная самооценка формируется в результате максимально объективного отражения ребенка. Когда он делает что-то хорошо, важно сказать ему, что он делает это хорошо; когда поступает плохо — сказать, что так делать не нужно. Конечно, речь идет не о личности ребенка, а только о его действиях и поступках.

Типичная ошибка родителей, которую, наверное, каждый испытал на себе в детстве, состоит в том, что они считают своим долгом отразить, где ребенок неправ и что у него плохо получается. Но каким-то загадочным образом забывают замечать то, что он делает хорошо: это кажется само собой разумеющимся. Однако для ребенка это вовсе не очевидно. Для полноты картины и объективной самооценки необходимо обращать его внимание на то, что у него получается.

Суть терапии с детьми можно сформулировать в двух простых вещах. Когда ребенок учится лучшему контакту, усиливаются его внутренняя уверенность, самоподдержка, чувство Self. Если он чувствует себя в контакте свободным, то может выражать себя социально приемлемым способом в зависимости от ситуации: где-то отступить, а где-то, наоборот, быть более напористым или агрессивным.

За счет выстраивания творческих отношений с ребенком, за счет получения им опыта себя разного симптом, как правило, уходит. К сожалению, в моей практике родители обычно доходят до психолога уже тогда, когда ситуация практически выходит из-под контроля. Редко приходят для профилактики или при первых тревожных сигналах: чаще кажется, что ребенок перерастет, что все пройдет само. Но ситуация, как правило, только запутывается, и родители приходят уже с большим снежным комом проблем или с выраженной психосоматикой. При этом, как говорил Константин Витальевич, хотят быстрых изменений.

С детьми прогноз более оптимистичный, потому что у них еще не выработаны железобетонные механизмы защиты. Их психика более гибкая и податливая, поэтому результат детской психотерапии мы часто видим быстрее, чем в работе со взрослым. Но здесь есть другой подводный камень: насколько родители готовы к изменениям, которые произойдут с ребенком.

Ребенок — часть системы, и любое психосоматическое расстройство каким-то образом уравновешивает силы в этой системе. Убирая симптом, мы меняем всю систему. Родители не всегда готовы к этому, и самое печальное, когда они уходят из терапии именно тогда, когда, с моей точки зрения, начинается положительная динамика. Например, застенчивый ребенок начинает выражать свое мнение или не соглашаться с чем-то, а родителю он уже кажется агрессивным. Тогда родители говорят: «Нет, это совсем не то, что я заказывал». Но, как сказал Константин Витальевич, невозможно оставить все как есть, просто убрав симптом.

Наверное, одна из основных задач в нашей работе — проговаривать это с родителями: спрашивать, готовы ли они к изменениям, объяснять, что мы можем и чего не можем сделать, каким может быть результат. Запрос вроде «уберите астму, но пусть ребенок останется тихим и сидит в углу» вряд ли может быть реализован. Тогда родитель не скажет потом, что ему обещали одно, а получился «какой-то сумасшедший ребенок».

Контакт — тоже загадочное слово. Есть много его определений. Самое простое — это встреча с другим, узнавание своего различия рядом с другим человеком. В контакте мы узнаем и свои сходства, и отличия, потому что каждый человек уникален. Как говорит Шон Гаффни, если различий слишком много, мы уходим из контакта. Но если слишком много сходства, нам тоже может быть не особенно интересно.

У Оклендер контакт определяется как способность полного присутствия в конкретной ситуации, готовность использовать все стороны своего организма. На самом деле это ежеминутная, ежесекундная творческая адаптация. В гештальте нельзя выдернуть фигуру из фона. Не существует универсального механизма или паттерна поведения, которому можно научить ребенка, чтобы он применял его всюду, был успешен, не болел и ни о чем не переживал.

Когда-то это было для меня разочарованием: я думала, что когда-нибудь пойму, как надо делать, и все будет хорошо. Но Леонид Леонидович сказал, что так не будет: весь фокус — в творческой адаптации. В терапии с ребенком мы каждый раз, в зависимости от сказки, ситуации или истории, которую проигрываем, пробуем разные роли и формы. Если ребенок очень забит, привык быть козлом отпущения, жертвой, а затем осторожно пробует себя в роли Супермена, он получает опыт быть разным.

Ребенок во многом усваивает себя через то, что ему транслируют взрослые. Какие ценности есть в семье, на какие религиозные, культурные и другие аспекты она опирается, то ребенок и будет перенимать. Но если семья достаточно асоциальная, если ребенку практически не дается никаких интроектов, он растет как трава в поле, это тоже приводит к печальному результату. Ребенку необходима база, фундамент.

В личной психотерапии мы часто сталкиваемся с интроектами, которые были внушены нам в детстве и теперь мешают двигаться дальше. Но еще печальнее, когда интроектов вообще не было: это чаще приводит к социально маргинальному поведению, потому что ребенку не от чего отталкиваться. Переизбыток интроектов хотя бы позволяет потом отбрасывать ненужное, оставлять нужное и как-то взаимодействовать с миром.

С негативными посланиями, конечно, нужно быть очень осторожными: ребенок проглатывает их, совершенно не анализируя и не задумываясь. При этом ребенок природой устроен так, что всеми силами стремится удовлетворять свои потребности. Он может использовать для этого разные пути, не всегда нравящиеся родителям. Если начать его за это стыдить или ругать, произойдет только еще более проблемная фиксация в этой зоне, и поведение усилится.

Например, дети, которые постоянно требуют внимания родителей, часто делают это именно потому, что не получают того объема внимания, который им нужен. Оклендер предлагает здесь метафору еды: ребенок должен настолько насытиться вашим вниманием, чтобы ему самому захотелось, чтобы вы от него отстали и не лезли. Но если все время выдавать ему внимание дозированно, словно одну конфетку, у него будет сохраняться дефицит и страх, что нужно набрать этого внимания впрок.

Удовлетворение потребностей — ресурсное место. Хорошо, когда ребенок знает, какая у него потребность, и хочет ее удовлетворить. Но здесь мы часто сталкиваемся с внутренними конфликтами родителей: например, они сами в детстве не могли реализовывать свои потребности и считают, что удовлетворять потребности ребенка — значит баловать или распускать его. Важно отделять реальную потребность от поведенческого проявления. Потребность сама по себе не бывает плохой или хорошей: есть потребность во внимании, в принятии. Другое дело, что ребенок может выражать ее способом, который не нравится родителям.

Организмическая саморегуляция связана с тем, что ребенок усваивает: выражение эмоций неприемлемо. Типичная ситуация возникает с агрессией. Сейчас это, наверное, самая модная тема: хорошо или плохо выражать агрессию, сколько ее нужно выражать и нужно ли вообще. Но в рамках гештальт-подхода есть четыре базовые эмоции: страх, гнев, печаль и радость.

Алин Стадлер давала нам упражнение, которое я часто использую с родителями. Она просила нарисовать четыре крана с водой: один кран — страх, другой — гнев, третий — печаль, четвертый — радость. Затем нужно нарисовать, сколько воды льется из каждого крана, и посмотреть, в каком из них происходит застой. Если ребенку совершенно не позволяют выражать агрессию, она часто уходит в страх или печаль: из этих кранов будет течь больше воды. Если ребенку не разрешают бояться, это нередко переходит в гнев.

Следующий важный момент — выставление границ. Родители, как правило, грешат двумя крайностями: либо вседозволенностью, когда ребенку вообще не обозначают границ, либо армейской структурой, где шаг влево, шаг вправо невозможен. Ирена Молодик предлагает простую систему светофора. Есть красные запреты, которые ни в коем случае нельзя нарушать: они касаются здоровья, жизни и безопасности ребенка. Есть желтые — те, которые можно обсуждать, например, сколько раз мы едим в Макдональдсе. И есть зеленые зоны, где ребенок свободен: например, он может бегать в поле, если вы знаете, что там нет ни ям, ни собак, ни других опасностей.

Если запретов нет совсем, ребенок сначала этому безумно радуется. Но его психика еще слаба и не сформирована, она не может вынести такой объем свободы. Тревожность начинает возрастать, ребенок мечется, если над ним нет всемогущего взрослого, который точно знает, как нужно делать и в экстренной ситуации сможет все разрулить. В детстве часто кажется, что взрослые наделены силой и всемогуществом, что им можно все.

Если у ребенка нет опыта защищающего взрослого, как в той печальной истории, которую рассказывала Елена, когда родители не демонстрируют модель защиты ребенка, это действительно серьезная травма. Американцы любят подсчеты, и в теме насилия они говорили о том, что моральное насилие по интенсивности переживания в каком-то смысле может быть травматичнее физического. Физическое воздействие ребенок иногда даже сам провоцирует: если нет контакта с родителем, он может добиваться хотя бы шлепка, чтобы в этот момент состоялся какой-то контакт.

Самое страшное, что можно сделать с ребенком, — это игнорировать его. Почему-то многие родители считают это гуманным способом: «Я не кричу, ничего не делаю, просто не замечаю». Для ребенка это самая большая пытка. Поэтому он может начать истерить, провоцировать, проявляться любым, уже нездоровым способом, лишь бы его заметили.

Дети всегда пытаются оправдать ожидания родителей — и в благополучной, и в неблагополучной семье. Я не помню, у кого читала, что единственное условие, при котором может расти ребенок, — признание того, что его любят. Это обязательное условие, которое должно быть у него в голове. Поэтому, чтобы выжить даже в ситуации насилия, ребенок не специально, но как будто переформулирует интроекты: «Бьет — значит любит».

Здесь возникает спорный вопрос: стоит ли брать ребенка в терапию, когда родители приходят с просьбой «сделать что-то с ребенком», но сами совершенно не хотят включаться в процесс или включаются формально. Для меня это долго было дилеммой. Я говорила об этом с Алин, и она рассказывала, что у них система устроена иначе: если есть хотя бы малейшее подозрение, что над ребенком совершается насилие, они сразу пишут рапорт, а дальше соответствующие инстанции разбираются, есть оно или нет. Но при этом она все равно берет таких детей. Если отказаться, это будет выглядеть так, будто ребенка лишили еще одного шанса на помощь.

В такой ситуации, конечно, нужно действовать крайне осторожно, понимая, что ребенок вернется в ту среду, из которой пришел. Но все равно важно помочь ему найти какие-то адаптационные механизмы, чтобы выживать в токсичной среде, в которой он находится, и чтобы у него осталось ощущение другого.