Комплексный подход к коррекционно-развивающей работе с детьми

Я приветствую тех, кто пришёл сегодня на наш семинар. Хочу представить гостью нашего теоретического семинара в Харькове, которая впервые приехала в наш город, — Аню Забелодскую, Анну Валерьевну Забелодскую. Аня — клинический психолог, гештальттерапевт, выпускница МГУ, ассоциированный тренер. Она немного подробнее расскажет о себе сама.

Наш сегодняшний распорядок такой: сначала будет теоретическая часть семинара и вопросы-ответы. Аня расскажет, в каком стиле ей нравится проводить семинар. Затем будет перерыв на чай, кофе и общение. После этого — практическая часть: Аня подготовила для нас упражнения, хотя, как я понимаю, возможны и ваши пожелания. Закончим мы в 21:00. Итак, прошу, Анна Забелодская.

У меня есть некоторый план семинара и несколько сложностей. Помимо того, что я после полубессонной ночи: на самом деле всё прошло гладко, но меня так запугали, что мне теперь трудно отделить свой ужас от того, что было на самом деле. Но это не считается.

Я не очень понимаю адресность аудитории, не знаю сферы ваших интересов. В том, о чём я буду говорить, пересекаются две самостоятельные области знания. В большей степени это история про нейропсихологическую коррекцию, её телесные и поэтому терапевтические аспекты. Я не знаю, насколько именно это для вас важно, полезно и интересно.

Из плюсов: я большой специалист в этом вопросе, могу уйти в любую частность и долго, подробно рассказывать всё, вплоть до строения мозга, если это потребуется. Но, как любой человек, у которого в анамнезе занятия коррекцией, в этой своей ипостаси я ужасно занудная. У меня две ипостаси: терапевтическая Аня и коррекционная Аня-зануда. Сегодня я буду занудой, поэтому перебивайте меня и задавайте вопросы.

Больше десяти минут я одна говорить не могу. Любой лекционный материал я люблю превращать в семинарский, чтобы вы задавали вопросы. Мне важно с вами познакомиться и понять зону вашего интереса: в зависимости от этого я буду делать большие или меньшие акценты в материале. Подбор практического материала тоже будет меняться.

Я приготовила довольно много практического материала, но хочу сразу предупредить: предполагается, что в нём будут задействованы все присутствующие. Сейчас я смотрю на зал и думаю, как это организовать, потому что это именно телесные упражнения с движением. В работе с детьми всё равно самое важное — тело и движение. Сама я по своей энергии, наверное, больше пойду во вторую часть: мой интерес перекочевал из коррекции к двигательным вещам, потому что говорить надоедает.

Сначала зачитаю план, а потом послушаю вас: откуда вы и к чему у вас больший интерес. И ещё: мне неприятно это рассказывать, но два года назад у меня сильно упало зрение. Как говорит муж, всё потому, что я сижу в Фейсбуке и пишу. Наверное, так и есть. Поэтому я буду периодически надевать и снимать очки, хотя ненавижу себя в них, и пользоваться этой штукой.

В первой части я планировала рассказать об основных закономерностях нейропсихологического развития: как в детском возрасте формируются разные зоны, в каком порядке это происходит, какие существуют закономерности нормального онтогенеза и отклонений.

Вторая часть — о сопровождении, о том, как оно организуется, и о методе, на основе которого была построена программа, которой я долго пользовалась, а потом долго ей обучала: методе замещающего онтогенеза Анны Владимировны Семенович. На его основе я сделала комплексную программу: не только коррекционную, как у Семенович, но и терапевтическую, с осознаваниями, пониманиями и терапевтическим эффектом.

Если вам интересно, я немного расскажу и про сам спецкурс, который делаю: это микс коррекции и психотерапии. И, говоря об этом, уделю внимание тому, какой именно терапевтический эффект имеет коррекционно-развивающая работа. Дальше будут упражнения — в зависимости от ваших желаний и интереса.

У меня к вам два основных вопроса. Во-первых, насколько вам вообще нужен и интересен этот спецкурс по нейропсихологии. Это большая область знаний, очень полезная, не скажу, что особенно интересная, но работающая. Если среди вас есть психологи или учителя, это очень хорошая штука, потому что её всегда можно объяснить буквально на пальцах. В отличие от любимой мной терапии, которую я тоже могу так объяснить, но только спустя пятнадцать лет практики. Пятнадцать лет назад не могла, а это можно объяснить сразу.

Во-вторых, насколько вам интересно услышать о самой программе: что она собой представляет. Это всё-таки специальная вещь. И важна ваша готовность участвовать в телесных упражнениях, потому что телесные упражнения — штука с секретом, ящик Пандоры: неизвестно, что и в какой момент выпадет.

Если вы гештальттерапевт, я предполагаю, что ваша зона интереса больше связана с терапией. Если вы работаете с детьми и вам не так важен подход, как сама возможность что-то делать с детьми, то, возможно, стоит подробнее говорить о коррекции.

За два часа, а теперь уже и меньше, я точно не расскажу вам детскую нейропсихологию. Это один из самых сложных предметов, сложнее, чем общая нейропсихология. Но основы общей нейропсихологии я всё-таки вынуждена буду вам рассказать. Буду рисовать. Рисовать я не умею, так что представляйте, что всё красиво.

Что такое нейропсихология? Это наука о локализации функций в головном мозге. А детская нейропсихология — наука о формировании механизмов психических функций. Она показывает, как механизмы, лежащие в основе работы головного мозга взрослого человека, формируются в детском возрасте. И формируются они не случайно, не хаотично: существует определённый порядок развития.

Вот это будут лобные доли мозга. Представьте, что они побольше: мы всё-таки не ёжики, у которых лобные доли совсем маленькие. Вот стволовые структуры, вот задние доли. А теперь представьте маленького ребёнка, который лежит в среде, где всё происходит одновременно: Кубики Зайцева, музыка, потому что она развивает головной мозг, ещё какие-нибудь пчёлки сверху бегают. Всё вместе.

Мы сегодня сидели, играла музыка, и мы трижды просили её выключить, потому что было трудно разговаривать. У нас с лобными долями всё в порядке. А у ребёнка сейчас развиваются не то что лобные доли — у него только стволовые структуры начинают формироваться. Такая чрезмерно богатая среда вызывает гиперстимуляцию даже при нормальном субстрате. Даже если ребёнок родился совершенно здоровым, его могут поместить в слишком насыщенную среду.

Другая крайность — слишком бедная среда. Сейчас она встречается реже, хотя бывает и так: среда может быть богата хорошей, развивающей стимуляцией, умеренным количеством правильных сенсорных материалов. Но главное в развивающей среде для ребёнка — мама. Не обязательно именно мама, но фигура, которая её заменяет: её руки, голос, тело. А ребёнку вместо этого — радионяня. Поэтому важно, чтобы эти вещи хорошо соотносились.

Мы сейчас, как обычно, говорим о материи и идее: о том, как соотносятся психика и мозг. Соотносятся они очень сложным способом. Но хорошая новость в том, что детский мозг очень пластичен, особенно до восьми лет. Фактически он неограниченно пластичен, за редкими исключениями. Я не беру варианты тяжёлого недоразвития, когда уже есть некоторый потолок и дальше развиваться невозможно. Я говорю о более или менее сохранных детях, в том числе о детях с задержкой развития.

Если вы решили во что бы то ни стало развивать ребёнка, важно понимать порядок развития функций и то, как это делать правильно. Расскажу историю, чтобы мы немного отвлеклись от мозга. Когда я была беременна и лежала в ЦКБ на обследовании, был седьмой месяц. Рядом лежали девушки, женщины на девятом месяце. Одна говорила: «Я уже с седьмого месяца слушаю классическую музыку, потому что мне рассказали, что это хорошо влияет на интеллект». Другая: «А мы закупили мягенькие маленькие Кубики Зайцева, где все буквы вырезаны так, чтобы ребёнок их ощупывал».

Я тогда была совсем молодой и ещё даже не психологом. Ходила, слушала их и сказала: «А я хочу, чтобы мой ребёнок умел радоваться жизни и общаться с людьми». На меня посмотрели как на идиотку, правда. Тогда я ничего не знала о порядке развития, но то, о чём они говорили, с точки зрения развития функций было абсолютно неверно: они обрекали ребёнка на нарушение.

Итак, первое, что начинает развиваться у ребёнка, — стволовые структуры мозга, то есть функции активации. Это важная вещь и для вас. Вы слушаете меня уже, наверное, минут пятнадцать, и внимание начинает плыть — это нормально. Хорошо, что вы не дети и с вашими лобными структурами всё в порядке. У нормальных детей внимание бы уже точно поплыло.

Зона активации очень пластична, очень естественна, и на неё трудно воздействовать чем-то, кроме препаратов или очень глубоких воздействий. Она первой формируется в онтогенезе. Вы, наверное, слышали о детях с хроническим гипертонусом, гипотонусом, нарушениями активации, сна, режима. О капризных, слишком напряжённых, а потому тревожных детях. Всё это берёт начало здесь, на уровне стволовых структур.

Поэтому, когда ребёнок совсем маленький, важно просто наблюдать, как он адаптируется к этой ужасной жизни. Она правда ужасная — вы этого уже не понимаете, потому что давно родились. Но представьте маленького ребёнка: он был в утробе, куда поступали воздух и еда, где мама ложилась спать, а ребёнок как-то к этому приспосабливался. Потом он выходит на яркий свет, в огромное пространство, где всего слишком много. И уже появляются социальные требования: ночью нужно спать, есть так, чтобы мама высыпалась, каким-то образом сообщать ей о голоде.

Мама, между прочим, тоже бывает по-разному чувствительна. Если она в депрессии, то может быть нечувствительна просто потому, что в этот момент не очень откликается на зов, по разным причинам недоступна. Адаптироваться ребёнку очень сложно.

Если ребёнок родился с кислородным голоданием, если были длительные роды, асфиксия, если он долго или слишком быстро выходил на свет, если его вытаскивали щипцами, если рано отошли воды, — вариантов много. Это не обязательно значит «нарушение», но означает, что уже есть некоторые сложности адаптации к среде. И если такой ребёнок затем попадает в неблагоприятную для него среду, сложности усиливаются. Я сейчас говорю о самом раннем времени — о первых месяцах жизни.

Как влияет кесарево сечение? Хороший вопрос. Оно влияет и плохо, и хорошо. О том, почему оно может влиять плохо, я хотела говорить позже, когда буду рассказывать о межполушарном взаимодействии. Напомните мне — я объясню. Особенно отдельным образом может влиять плановое кесарево: кто сказал, что это план ребёнка — ровно сорок недель сидеть? У ребёнка могут быть разные планы: кто-то рождается в тридцать девять недель, кто-то в сорок с чем-то, и оба варианта могут быть нормой. Может быть, ребёнок вообще ещё посидел бы.

Но кесарево может быть и хорошим решением. Если речь идёт об очень длительных родах, о родах «на сухую», о сильном давлении при выходе, когда давят на живот, вытаскивают ребёнка вакуумом или щипцами, то это может быть хуже кесарева. Нарушения в таком случае могут быть сильнее. И я сейчас говорю только о нейропсихологических сложностях. Есть ещё психологические: мама мучается. Я не верю, что, если мама сильно мучается, ребёнку, который связан с ней пуповиной, при этом совершенно нормально.

Поэтому я редкий противник естественных родов в воде, без акушеров и врачей. Для меня это история про очень сильный риск. При этом, конечно, если есть возможность родить естественно — прекрасно: хорошие естественные роды, без стимуляции, не слишком быстрые и не слишком затянутые.

Важен хороший симбиоз мамы и ребёнка. Когда мама хорошо чувствует ребёнка, понимает, когда к нему нужно подойти, когда дать грудь, а когда он покряхтел просто потому, что хочет прижаться. И когда он покряхтел потому, что ему действительно нужно дать грудь.

Если мама хорошо чувствует ребёнка, понимает, когда к нему нужно подойти, когда дать грудь, а когда он просто хочет прижаться, ребёнок постепенно настраивает свой древний аппарат на этот мир, перестраивается. Он переходит из состояния невесомости, в котором пребывал, почти из космоса, в состояние земного притяжения. Хотя я чистый материалист и тема совершенно материалистичная, у меня здесь каждый раз возникают какие-то божественные ассоциации. Ребёнок из невесомости попадает в земное притяжение — как будто раз, и на него набрасывается тело, он сразу здесь оседает. Это происходит телесно, сразу, когда обрезают пуповину. Но есть люди, которые всю жизнь живут с тоской по этой невесомости. Нет, вы не из таких, но такие люди есть.

Первые несколько месяцев жизни ребёнок настраивается. Есть дети, которые так и не настроились: например, аутисты. У них могла быть слишком тонкая система, могло не повезти в отношениях с родителями — всё могло сложиться вместе. И тогда остаётся это ощущение: «Господи, куда я попал?» С аутистами, кстати, работают определённые модели, о которых я сегодня ещё надеюсь рассказать.

Дальше, приблизительно с года до двух с половиной-трёх лет, начинается период сенсомоторного развития. Ребёнок сначала встаёт, начинает ползать. Хорошо, когда он ползает и узнаёт жизнь всеми конечностями, а потом встаёт и начинает ходить. Развивать ребёнка в этом возрасте — не значит бросать ему в кроватку кубики и зайцев. Нужно давать ему предметы, которые он может вставлять в специальные отверстия, перебирать, трогать руками.

Есть одна плохая новость: дети рождаются с разными сенсомоторными способностями. Есть те, кому всё это даётся легко, кому не особенно нужно развивать кончики пальцев и языка. А есть дети вроде меня, которым это обязательно нужно было развивать. Если не развить эти навыки до трёх лет, любая локомоторная работа потом будет стрессом. Для меня это стресс: я так и не научилась нормально завязывать обувь и вставлять нитку в иголку. Наверное, если очень захотеть, через лобные доли можно это сделать, но это энергетически затратно.

Вся наша модель построена так, чтобы разгрузить верхние этажи. Не нужна лобная регуляция, чтобы вставить нитку в иголку: она забирает огромное количество энергии, необходимой для решения действительно сложных задач. Поэтому нужны пуговки, верёвочки, любые занятия, где ребёнок перебирает что-то пальцами. Важно развивать кончики пальцев, их полезно массировать, чтобы ребёнок начал говорить: развитие моторики пальцев связано с речевой моторикой. Это одна и та же премоторная зона коры. Поэтому я ещё и шепелявлю, кстати.

Мы говорили о сенсомоторных вещах, но есть и сенсорика — восприятие мира не только через прикосновение. Хотя тактильное восприятие очень раннее, и всё, что человек умеет делать руками, такие моторные функции, отпадает последним. Есть известные дементные старухи, которые ничего не помнили, но продолжали нормально строчить на машинке.

Есть и другие виды сенсорики: зрительное, слуховое, вкусовое восприятие. Примерно в три года приходит время развивать собственно восприятие мира. Японцы, например, различают множество оттенков белого. Почему? Потому что в их культуре очень рано появляется соответствующая дефиниция, а в три года это особенно важно развивать. У детей уже есть речь, они могут различать оттенки. Уметь различать цвета и уметь их называть — разные вещи. Можно прекрасно различать, но не иметь для этого слов. Поэтому в этом возрасте уже можно слушать хорошую музыку.

С трёх до пяти лет — самое игровое время. У меня ощущение, что сейчас ролевую игру просто отменили как факт: во многом её заменили компьютерные игры, потому что многие дети уже с трёх лет сидят в планшетах. Но есть разница между тем, чтобы сидеть в планшете, и играть через телесный опыт, отрабатывая какие-то образы. Наглядно-образное мышление развивается в рисунке и в игре.

В игре синтезируется всё, что получено на первом и втором этажах: моторика, движение, сенсорика. И так развивается очень важная человеческая структура. Функциональное разделение на правый и левый мозг есть только у человека. В этом процессе развивается правое полушарие, которое традиционно связывают с наглядно-образным мышлением. На самом деле всё сложнее: эмоции не находятся в одном месте, они распределены по всему мозгу, связаны и с базальными структурами, и с лобными долями. Но главная особенность правополушарного восприятия — гештальт, целостность. Всё, что связано с синтетическим восприятием, относится к правому полушарию.

Вспомните, я говорила о развитии от правого к левому. Нормальное развитие идёт не через анализ к синтезу, а через синтез к анализу: от более общих вещей к более частным. А школьное обучение всегда, даже в лучшие советские времена, строится не так. Очень многое сразу идёт через левополушарные функции. Мы обкрадываем детей, а потом удивляемся, где их творческий потенциал. Но творческая часть живёт в синтезе, в целостном восприятии мира; детали появляются уже потом, как опора.

В это же время, с трёх до пяти, примерно до семи лет, начинают развиваться пространственные функции: зона ТПО, теменно-височно-затылочная зона, ориентировка в пространстве, лево-право. Эта функция довольно поздняя. В норме она сначала развивается в движении и только потом в тетрадке. Но этому, опять же, почти никто не уделяет внимания. Я, например, могла правильно писать, а на физкультуре совершенно не ориентироваться.

Ребёнок начинает говорить синтетически: он что-то случайно произносит, какую-то словесную «береберду», повторяет за взрослыми. Это не левополушарный процесс. Так же естественно осваивается иностранный язык, когда ребёнок просто слышит и повторяет. А школьный подход часто чисто аналитический: «Все пишем букву А, смотрите на транскрипцию». Поэтому, если вы не двуязычная семья, где другого выхода нет, не нужно учить с ребёнком второй язык в семь лет и тем более раньше. Иначе можно сделать так, что он и первый язык нормально не освоит.

Если ребёнок растёт в двуязычной семье, это другое: два языка развиваются синтетически, естественным образом. Это прекрасно, хотя сложности тоже бывают. Система пластична, но у одних детей достаточно ресурсов, чтобы справляться со всем этим, а у других — нет. Я работала как нейропсихолог с детьми из естественных двуязычных семей, которым было трудно именно из-за такой нагрузки. Например, папа был немцем, мама — из России, семья жила в Германии. Дома мама говорила по-русски, папа и его семья — по-немецки.

Бывают и дети с особым интересом к языкам: ребёнок сам просит маму поговорить с ним по-украински или спрашивает, как что-то будет по-английски. Бывают полиглоты, бывают исключения. Например, обычно способность интонировать и повторять музыкальную мелодию появляется приблизительно в три года, а я интонировала с года. Я талантливая — что делать. Но талант, кстати, тоже дизонтогенез, парциальная одарённость. А люди, парциально талантливые, обычно в чём-то парциально слабы. Я говорю сейчас именно с точки зрения этой системы: талант — это отклонение в онтогенезе. Такие вещи бывают, и нужно идти за тем, что есть.

В это время важно играть с ребёнком в сюжетные игры. Сколько времени в день или в неделю? Это тяжёлый вопрос. Родителям говорят: «Играйте с детьми», и правильные родители начинают заставлять себя играть. Но если игра у вас не идёт, ребёнок всё равно это чувствует. В общем, столько, сколько вам хочется. А если совсем спонтанно играть не получается, это уже скорее тема для терапии, а не для нашего разговора.

Семилетний мальчик не может и не должен сидеть сорок пять минут. Но школа требует, чтобы он сидел, и таких уроков ещё четыре или пять. К пятому классу их уже шесть. Потом он приходит домой, и ему говорят: «Сиди, делай домашние задания». А он иногда не может даже собрать портфель или одеться на улицу, потому что и это требует произвольной регуляции. Начинать нужно не с домашних заданий, а с того, чтобы ребёнок учился сам собираться и собирать портфель.

Для этого нужны таблицы, расписания, план действий. Задача в том, чтобы действия ребёнка сначала были осознанными, а потом становились автоматическими. Сначала вы делаете это вместе, затем ребёнок — самостоятельно. Допустим, он уже умеет читать во втором классе, но с произвольной регуляцией всё ещё трудно. Тогда у него висит план сбора портфеля: положить в пенал ручку, потом ластик, затем положить пенал в портфель и так далее. Положил — поставил плюсик. Четыре предмета — четыре тетрадки. Я сама так собираю сумку. Когда вышла замуж, так же училась готовить борщ и гладить мужские рубашки. Иначе этому не научилась: только по плану.

А ребёнку дают несколько задач по математике, два упражнения по русскому, стихотворение, которое нужно выучить, и ещё говорят всё это записать в дневник. Ему нужно удерживать в голове, что по математике — один пример в тетради и четыре задачи из учебника, по литературе — стихотворение. То, что для взрослого автоматично, для ребёнка — отдельные разрозненные элементы, которые существуют в разных местах мозга.

Ребёнок сидит в классе, смотрит на доску. Учитель пишет: «Классная работа», затем тему, например «Суффиксы и приставки». Ребёнку нужно посмотреть на доску, зрительно скоординироваться, написать, снова посмотреть. Это зрительно-пространственное взаимодействие. Если информация даётся на слух, добавляется зрительно-слуховое взаимодействие. В задачах появляются трубы, машины, определённый порядок действий. Работает весь мозг: пространственное взаимодействие, моторная координация при письме, речь, внимание. И всё это нужно регулировать одним центром. Для ребёнка это сверхзадача.

Особенно дети с небольшими нарушениями находятся в хроническом стрессе, не говоря уже о детях с большими нарушениями. Конечно, есть хорошие, тревожные дети, которые не хотят огорчать родителей, поэтому стараются и хорошо учатся. Человек вообще может многое. Хотя считается, что лобные доли развиваются до пятнадцати лет, если поднажать, скрючиться по жизни, испортить себе настроение и напрячь всю систему, можно многого добиться. В результате у нас в девятом классе дети уже невротики: самые простые задачи они решают с помощью лобных долей, сложные — тоже с помощью лобных долей. Как будто остаются одни лобные доли, которые приходится так напрягать, что всё остальное — и тело, и другие отделы мозга — уже не работает.

А потом говорят: «У моего ребёнка хронические головные боли напряжения» или «мигрень». А как ещё может быть при такой системе? Иногда спрашивают: школа устроена так, что нужно переходить на домашнее обучение? Я не знаю, как ответить, потому что у всех по-разному. Вот, например, мы ходили в Вальдорф, были в группе у Анны Анатольевны. Но у нас с мужем дома всё достаточно структурировано. Мы любим куда-то ездить, ходить, узнавать новое; мне это нравится, я от этого спокойнее. И я водила ребёнка с собой: она играла с другими детьми, пробовала разные занятия, плавала, каталась на роликах. У неё накопилось много опыта, поэтому система ей, в принципе, нормально заходит. Если всё хорошо — прекрасно.

Можно попробовать разные варианты: например, после одной системы пойти в Вальдорф, на английский. Не обязательно заставлять ребёнка учиться. Иногда родителю легче привести его туда, где есть подходящая среда и занятия, чем сидеть дома и бесконечно делать шнуровки. Но здесь всё зависит от конкретного ребёнка и семьи.

Я обещала рассказать об этапах развития и методе замещающего онтогенеза. О конкретном спецкурсе, возможно, уже не успею подробно говорить. Мы начали обсуждать его и без специальной презентации, поэтому сейчас скажу главное. Потом перейдём к телесным упражнениям, а также к возбуждению и терапевтическим аспектам телесной работы.

В перерыве меня спросили, как я отношусь к системе Эльконина — Давыдова. Хорошо отношусь. Но эта система во многом антипод методу замещающего онтогенеза. Существует три подхода к развитию ребёнка. Подробно я расскажу об одном, но упомянуть нужно все три.

Первый подход — сенсомоторная коррекция, то есть развитие нижних этажей. Здесь много моторики, телесных упражнений, движения. Такая система хороша для детей с выраженными нарушениями, для умственно отсталых детей, для аутистов. Она также подходит тревожным детям. А вот для так называемых гиперактивных детей она может быть плоха. Хотя гиперактивности как единого явления не существует: если дойдёт до спецкурса, я подробнее объясню, почему это понятие стало свалкой всего непонятного.

Второй подход — поэтапное формирование функций, с которым в большей степени работает система Эльконина — Давыдова. Здесь развитие начинается с верхнего этажа. Такая работа точно подходит детям без нарушений развития, у которых всё в порядке. Важно и то, что у сенсомоторной коррекции и у метода замещающего онтогенеза есть возрастное ограничение: примерно после восьми лет, максимум после начальной школы, в девять-десять лет, они уже не дают таких больших плодов. Это всё ещё может быть вкусно, хорошо, полезно, но эффект будет меньше. А поэтапным формированием функций можно заниматься даже с подростками, воздействуя через лобные доли на нижние этажи.

Но здесь важно не перегрузить ребёнка. Нужно постоянно отслеживать зону ближайшего развития, быть с ним в контакте. Если вы перегружаете, вы не помогаете, а вредите.

Наконец, метод замещающего онтогенеза работает сразу со всеми этажами. В каждом занятии — допустим, оно длится сорок минут — есть упражнения и на самые нижние этажи, и на самые верхние, и на все связующие уровни. Таким образом работает весь головной мозг, у ребёнка есть возможность переключаться. Самое сложное упражнение обычно ставится в середину занятия, а в начале и в конце даются самые лёгкие. Ребёнок не так устаёт.

Кроме того, это групповая работа. В группе некоторые вещи происходят достаточно быстро, если с этой группой правильно обращаться. Коррекционная группа принципиально отличается от терапевтической; возможно, в спецкурсе я расскажу, в чём именно эта специфика.

Ещё раз скажу: метод замещающего онтогенеза лучше всего работает с детьми до семи-восьми лет. И любая коррекция начинается с качественной диагностики. Всё, что является коррекцией, а не терапией, в том числе коррекция эмоциональной сферы, предполагает замер. Если мы произносим слово «коррекция», значит, мы на всех этапах с чем-то сравниваем: делаем диагностику в начале, затем в середине и в конце.

Может ли родитель быть нормальным диагностом? Нет. Более того, даже психолог не может проводить нейропсихологическую диагностику, если он не нейропсихолог. Для этого, помимо большого количества теории, нужен серьёзный и постоянный практикум.

Ещё лет пять назад я была очень сильным диагностом: через пять минут диагностики уже могла многое сказать, а всё остальное было скорее проверкой. В этом нет чуда — просто со временем начинаешь видеть закономерности. Когда у меня было по пять диагностик в день, в течение недели я уже по некоторым вещам, даже по контрпереносу, могла определить, какие механизмы у ребёнка нарушены. Но последние четыре года я почти не провожу нейропсихологическую диагностику — и всё, навык нужно снова включать. Для этого необходим поток детей.

При этом спецкурс не предполагает обязательного умения делать такие замеры. Работать с упражнениями можно, даже если вы просто родитель, педагог-психолог или учитель. Но чтобы по-настоящему замечать динамику, лучше быть нейропсихологом.

Теперь о возбуждении. То, что я сегодня делаю, в каком-то смысле ужасная вещь, но, слава богу, вы не дети. Обратите внимание: мне нельзя работать в начальной школе. Для студентов я прекрасна, а в начальной школе мне работать нельзя. Почему? Из-за яркости подачи: она у меня слишком сильная. Я очень возбуждена, это мой способ не уснуть. Что происходит с детьми, когда с ними работает такой педагог? Они перевозбуждаются, заражаются этим возбуждением.

Хорошо, если я хотя бы понимаю, что завела детей, и беру за это ответственность. А как часто учитель строит урок? Сначала: «Давайте проверим домашнее задание. Кто пойдёт к доске?» У детей возбуждение сразу перерастает в тревогу: ребёнок напрягается, возникают телесные зажимы. Потом дети «отстрелялись», и ажитация возрастает ещё сильнее. Тревога, если с ней неправильно обращаться, всё равно определённым образом переходит в гипервозбуждение: «Всё, пронесло!»

После этого учитель говорит: «Теперь объясняю новую тему». Ребёнок думает: «Слава богу, меня точно не спросят». Учитель начинает ярко, красиво объяснять, как я сейчас, показывает что-то, рассказывает десять-пятнадцать минут. Это может быть великолепно — у нас была такая учительница, я сама заслушивалась. Но дети слушают по-разному. Есть дети с дефицитарностью базальных ядер, дети, у которых не сформированы лобные доли. Они начинают подхватывать это возбуждение, вертеться, двигаться — из интереса, из любопытства. И тут начинается: «Петров, сиди смирно!»

То есть в момент, когда возбуждение ребёнка достигает максимума, взрослый резко его обрывает. Возбуждение теперь может только снижаться. Это механизм хронификации тревоги, и он телесно живёт в каждом из нас. Если нас не напугали, нас пристыдили: «Как тебе не стыдно так себя вести? Ты же видишь, взрослые разговаривают». Или обвиняли: «Господи, у меня и так горло болит, а ты тут вертишься». Родители и педагоги очень успешно используют разные способы подавления возбуждения.

Как отличить ребёнка с СДВГ в шесть лет? В этом возрасте нормально, что он бегает, прыгает, у него моторное, полевое поведение. А как выглядит девятилетний ребёнок с гиперактивностью? Он может сидеть вот так, совершенно пассивно. Это уже гипервозбуждение, перешедшее в гиперторможение. Выйти из этого состояния гораздо сложнее. На диагностике такой ребёнок сначала будет зевать, а потом растормозится.

То же самое бывает и с собакой. Например, она слабого темперамента, её кусают все подряд. Её отдают к кинологу, кинолог учит командам, вырабатывает стрессоустойчивость — а собаке становится только хуже: она писается, какается. Просто нужно понимать, что есть чувствительные существа. В природе ничего случайного не бывает. Чувствительные люди становятся стрессоустойчивыми автоматически или при небольшой терапевтической работе, если отдавать должное их чувствительности и относиться к ней внимательно.

Когда я преподавала в вузе, я запрещала употреблять выражение «слабый тип нервной системы». Говорила: «Нервная система сильной чувствительности». Формально это то же самое, но иначе звучит. Если же вырабатывать стрессоустойчивость циничными методами, для кого-то это будет нормально — у людей с более сильным типом нервной системы. Но они и менее чувствительны. Хотя это старый взгляд: мне кажется, что люди с высокой стрессоустойчивостью и низкой чувствительностью часто являются ранними травматиками, которым ещё раньше подавили чувствительность. Нередко это ещё и пограничные люди.

Я не понимаю, возможно, я вас напугала, потому что излагаю очень свой взгляд. Но для чувствительного человека, чью чувствительность родители бережно поддерживали с детства, мир будет одним. Для другого человека этот же мир обернётся совершенно другой стороной. Я к чему: никогда не проигрывает тот, кто находится в эмоциональной связи с ребёнком. Это простая мысль по формулировке и дико сложная в действии. Упражнения в спецкурсе простые: делай раз, делай два, делай три — и всё работает; каждое упражнение можно объяснить через формирование связей. Но если нет эмоциональной связи с ребёнком, всё работает в десять раз хуже и часто не имеет смысла. Ребёнок не объект, а субъект.

Было бы интересно понять, когда стоит отдавать детей в спортивные кружки: давать им выбор, приводить в разные секции, с какого возраста? Если есть склонность. А как понять, есть ли она? Не приведя ребёнка никуда, понять нельзя. Конечно, бывают достаточно астеничные, не очень активные дети, которые рано не проявляют интереса к двигательным занятиям, а потом могут прекрасно раскрыться в интеллектуальных видах деятельности. Но если у ребёнка много сил, почему бы не отдать его в секцию?

Если ребёнок сильно агрессивен, единоборства могут быть полезны: там есть культура обращения со своей агрессией, возможность выражать её умеренным способом. Если у ребёнка выражены коллективные склонности, ему может подойти командный вид спорта.

Единственное: детей с очень ранними дефицитами спорт может сильно истощать. У меня было несколько патологических случаев, которые запомнились на всю жизнь. Один — о том, как мама повредила нормального ребёнка, который в пять лет складывал двузначные числа, и чем это потом закончилось. А второй — мальчик с аутизмом. У него и так изначально всё было не в порядке, а потом была ещё сильная травма головы. Он вообще не мог учиться в общеобразовательной школе, но мама хотела, чтобы он закончил весь класс. Я посмотрела — там, собственно, уже не на чем было заканчивать. И если бы мама вовремя сообразила, что ребёнка лучше забрать из спорта, ещё можно было бы что-то сделать.

Я вообще против большого спорта, честно. Но есть физкультура, лечебные вещи, телесные занятия — я очень за, потому что это любому человеку действительно полезно. Большой спорт своеобразным способом ломает связь человека с телом: тело становится инструментом. Когда ко мне в терапию приходят спортсмены, я их вижу сразу. Со спортом вообще всегда сложная история.

Если вы очень целенаправленно выбираете сделать ребёнка спортсменом — нормально, это ваш выбор. Просто нужно понимать: если у него что-то не получится, последствия могут быть тяжёлыми. Допустим, девочка с шести до пятнадцати лет занимается синхронным плаванием, а потом начинает падать в обморок. Её забирают из спорта — и всё: больше у неё нет ни интересов, ни склонностей, она помнит только тренировки дома, тренировки дома, тренировки дома. Все девочки из её команды становятся нашими золотыми олимпийскими чемпионками, а у неё жизнь не сложилась — и потом уже хронически не складывается. Она говорит: «Я ничего не хочу». Такая непрожитая депрессия.

А заниматься спортом для себя — физкультурой, ходить в бассейн — всем полезно, это прекрасно. Лечебная физкультура тоже хороша. Возрастной аспект — это, на самом деле, вопрос к тренерам. У них подход научительно-обучительный: есть виды спорта, в которые после пяти или после семи лет лучше не отдавать ребёнка, а есть, например, теннис, куда можно прийти позже. Но, ориентируясь на это, вы ориентируетесь на то, что из ребёнка можно сделать и каких результатов он достигнет. Это другой подход, не ко мне. Про детские результаты — совершенно не моя тема. Я больше про то, как качественно жить, чтобы жизнь не казалась слишком сильным страданием, хотя бы умеренным.

Если у вас образование клинического психолога, заниматься с детьми с диагнозом можно, но ставить психиатрические или нейропсихологические диагнозы нельзя. Даже клинический психолог — я клинический психолог — не имеет права ставить психиатрические диагнозы. При том, что у нас был огромный курс патопсихологии и я почти никогда не ошибаюсь, когда потом сверяюсь с психиатром, права на диагноз у меня нет. Диагнозы ставит только врач. Работать же можно в паре с врачом, если речь действительно о психиатрии.

Я вообще этой темы почти не касалась, я говорю о другом. То, о чём я рассказываю, — это органика, а не психиатрия; это совершенно разные вещи. Моя первая специальность — аномалии детского развития, но этим я почти не стала заниматься. То есть речь идёт, например, о детях с аутизмом, с ранней детской шизофренией. Я походила в шестую клинику, посмотрела, меня как следует потошнило, возник такой контрперенос, и я поняла, что лучше буду работать с органическими детьми: на них у меня нет такой реакции.

С органическими детьми сейчас могут работать все. Даже те, кто не может ставить диагнозы, в принципе могут заниматься коррекционной работой. Хотя для проверки я всё равно говорю: если у вас есть возможность показать ребёнка детскому нейропсихологу, лучше показать и поддерживать с ним связь. Но сами коррекционные занятия мама может проводить дома.

Это влияет на мою жизнь, на репертуар моего выбора, как ни странно. Когда мы начали играть с ребёнком в вопросы вроде: «А ты чувствуешь свою коленку? Как ты её чувствуешь?», я задала ей этот вопрос, а она удивилась: «Коленку?» Ребёнку четыре года. Когда мы играли, она очень рано начала описывать свои ощущения — её это увело в эту тему. Честно говоря, рановато. Но мы туда попали, ей понравилось: она попробовала, потом пошла играть с детьми и пришла с этим интересом. Я точно не хочу вмешиваться в какие-то вещи, но если брать стандартный вариант, то для таких занятий скорее пять лет.

И, наконец, работа на контрасте напряжения и расслабления. Помните историю про расслабление и напряжение? Это вообще работа с полярностями. Сегодня мы сделаем упражнение, и вы на себе почувствуете, как работает то, что вы называете амплификацией. Амплификация — это усиление сопротивления. Обычно имеется в виду психологическое сопротивление, но телесное сопротивление тоже; это один из способов телесной терапевтической работы.

Есть упражнения на дыхание, на расширение сенсомоторного репертуара, на тонус, расслабление и напряжение. И ещё одно упражнение называется «Когда деревья были большими». Это общее синтетическое упражнение сразу на всё, а также материал для терапевтического осознавания.