Изменения парадигмы гештальт-подхода от Вертгаймера до Уиллера

Я приглашаю вас к интерактивному участию, но оставляю за собой право не сбиваться, если вопрос окажется неуместен в данный момент. Постараюсь отвечать по ходу, а если не получится — запомню и вернусь к нему ближе к завершению.

Из того ноу-хау, которое мне удалось применить, я попробую построить рассказ в спиральном режиме: сначала назвать самые общие тезисы, а потом возвращаться к ним два-три раза. Мне кажется, так удастся собрать цельную картинку. Речь пойдет об изменении гештальт-модели с течением времени, о ее эволюции.

У меня базовое медицинское образование, и я изучал мозг сначала анатомически, потом — с точки зрения его функционирования. Читал также литературу о том, что, будь мозг сконструирован сегодня, когда уже все известно, его можно было бы устроить гораздо аккуратнее: в нем есть архаические, громоздкие отделы, и выглядит он не слишком изящно. Голова могла бы быть симпатичнее. Но, например, спинной мозг переходит в продолговатый — самый древний в эволюционном отношении отдел. Именно там находятся центры дыхания и кровообращения. Если бы его не стало, все остальное оказалось бы бесполезным: разговаривать было бы уже нечем, жизнь закончилась бы.

Эту аналогию я пытаюсь провести с гештальт-моделью. Первые идеи гештальта появлялись, затем менялись, чем-то себя оправдывали, чем-то — нет. Но их аура и вполне рабочие идеи остались с самого начала до сегодняшнего дня. В этом историческом обзоре мне важно показать, что досталось гештальт-терапии от гештальт-психологии. Часто считается, что академическая гештальт-психология и гештальт-психотерапия — совершенно разные вещи. На мой взгляд, использование наработок гештальт-психологии в терапии вполне оправдано. И, кажется, психологи относятся к терапевтам с большим пренебрежением, чем наоборот.

Дальше я выделю из очень объемного наследия Курта Левина то, что кажется мне важным и непосредственно связанным с психотерапевтической практикой. Есть еще Гольдштейн — значимая для этой истории фигура, у которого Перлз учился и работал как психиатр. Оттуда заимствовано много важных идей, хотя фамилия Гольдштейна звучит не так часто и остается вне мейнстрима.

Идеи Перлза обычно разделяют на ранние идеи самого Перлза и на модель Перлза — Гудмена, которую создавали также Хефферлайн, Лора Перлз, по-видимому, Фром и другие. Насколько известно, эту книгу писали семь человек. Затем была Кливлендская школа, внесшая особый вклад, а дальше — целый ряд дискуссий и встреч 1960–1980-х годов. Сам я эти материалы не читал, но читал Рабина, который писал, что едва ли не два десятка лет шли дискуссии, прежде чем решили писать Id, Ego и Personality с маленькой буквы. Это должно было отражать процессуальность того, что предлагается и с чем работают в гештальте, уводить от представлений о структурности психики, с которых начиналась фрейдовская модель. Для терапевтов и теоретиков это было важным способом подчеркнуть процессуальность.

Ваша дискуссия о прошлом и настоящем, о контрпереносе и переносе тоже вызывает у меня некоторое возмущение. Мне непросто переводить психоаналитический язык и заимствованные оттуда термины на язык гештальта. Тем не менее литература дает определенные возможности, и я, по-моему, могу обходиться без этих названий, рассматривая феномены и процессы, которые стоят, например, за тем, что называется переносом или контрпереносом. Надеюсь, я еще успею об этом сказать.

Начну с того, почему я отдал предпочтение гештальт-подходу. До того как попасть в программу подготовки по гештальт-подходу, я читал Фрейда, Юнга, Сартра, Хайдеггера. Мой выбор как практикующего терапевта остановился на гештальте при довольно странных обстоятельствах. На научной конференции я увидел первую в жизни гештальтистку. Она была вполне симпатичной, но дело было не в этом: со мной не случился эротический перенос. Позже я объясню, чем можно заменить понятие переноса в гештальт-терминологии.

На круглом столе выступали клиентоцентрированные терапевты, психоаналитики, другие специалисты. Одна женщина вместо того, чтобы говорить по заявленной теме, начала с того, что забыла дома выключить чайник, а ребенок остался один. Моей первой реакцией было: «Ну точно сумасшедшая. Ее, похоже, пригласили для демонстрации, она перепутала кабинет, и теперь нам придется с этим что-то делать». Но дальше она очень толково стала высказываться по серьезным научным вопросам.

Со временем я понял, что этот ее заход — обнаружение собственного состояния, тревоги, того, что я потом стал узнавать в группах как шеринг, — оказался для меня очень подходящим, оправданным и дружелюбным. Человеческим, если говорить не терминологически. Наверное, гуманистическим. Именно это во многом удержало меня в гештальт-подходе.

Теперь попробую перейти к темам доклада. Не ко всем, но к основным важным для меня открытиям, которые гештальт-терапия получила от гештальт-психологии. Одно из первых приписывается Вертгеймеру: открытие так называемого фи-феномена. В детстве я ехал в поезде и смотрел на провода, висящие на столбах. Мне казалось, что они как-то перетекают один в другой. Я помню это впечатление: загадочное, странное, очень мне нравившееся. Я просто любовался.

У Виллера написано, что Вертгеймер в 1912 году ехал, наблюдал столбы, вышел на станции, купил стробоскоп и начал исследовать особенности зрительного восприятия. Затем к нему присоединились Коффка и Кёлер. Они пытались противопоставить свои находки господствовавшему тогда в психологии ассоцианизму. Согласно этой идее, сознание складывается из отдельных впечатлений, как из кирпичиков, а затем на их основе возникают более сложные конструкции. Этим исследователям такого объяснения оказалось недостаточно. Они обнаружили множество особенностей зрительного восприятия, которые, во-первых, процессуальны, а во-вторых, связаны со стимулами, формирующими восприятие в разных модальностях: зрительной, слуховой, вкусовой, обонятельной, тактильной.

Когда человек перестает пользоваться симптомом, который мог служить снятию напряжения, тревоги, защите от встречи с агрессией или другими сложными переживаниями, это для меня оказывается важным наблюдением. Таких эпизодов, в том числе более мелких и не подпадающих под статистическое исследование, достаточно, чтобы я оставался в гештальт-подходе. Он акцентирует внимание и на здесь-и-сейчас, и на интерпретациях, и, возможно, даже на советах и рекомендациях клиенту, и на эмоциональных переживаниях, возникающих между нами. Я не могу обнаружить здесь таких ограничений и запретов, которые заставляли бы меня делать что-то, расходящееся с парадигмой и ключевыми принципами гештальта, прежде всего с диалогом.

Мне очень нравится получение нового опыта, но еще больше — осознавание нового опыта. В самом хорошем случае новый опыт удается достаточно хорошо осознать. Но, как ни странно, я думаю, что он работает и ниже порога осознанности. В идеале я поясняю клиентам, что имею в виду под осознанностью, и приглашаю их к более глубокому осознаванию.

Иногда клиент получает опыт в диалоге, а потом его, как говорят, догоняет: через неделю, месяц или полгода. Есть люди, которые словно ждут этого момента и начинают осознавать, что произошло, значительно позже. Возможно, человек может получать опыт осознавания, а затем уже в этом ключе осознавать собственные переживания.

Это, кстати, может прозвучать крамольно: я сейчас как будто иду против Гудмена, который очень настаивал на осознавании. Однажды я предложил человеку понять, как ему что-то удалось, но он отказался. И я благодарен себе за то, что не стал настаивать. Как говорит Галя Борисова, иногда волшебство, которое случилось, объяснять не нужно. Человек почувствовал, что у него пока не хватает мужества прямо посмотреть на произошедшее. Хотя идея осознанности очень важна, если он, подобно сороконожке, начнет думать о том, как ходит, то может снова перестать ходить. Со временем, если захочет, он сможет обратиться в эту зону осознанности сам или с моим участием.

Можно было бы отдельно осветить интересный для меня вопрос о влиянии восточных учений на гештальт-терапию. Я не могу сказать, что это влияние было значительным, и не могу найти его корни. Слышал даже байку о том, что Перлз ходил учиться в какой-то дзенский монастырь, а потом придумал гештальт-терапию. Прекрасная история, но я не знаю, насколько она достоверна. Мне случалось переводить очень интересную литературу о том, как Перлз и те, кто учился у него, ходили к человеку, жившему в горах. Он перебрался туда из Тибета; кажется, они даже изучали язык, чтобы с ним разговаривать. В Японию Перлз, по-моему, тоже ездил.

Вернусь к Курту Левину. Он сделал много полезного, но, может быть, самое ценное — это его попытка перенести лабораторные эксперименты по восприятию в реальность. В лаборатории ситуация всегда остается искусственной. Если мы хотим исследовать, например, реальную потребность клиента — неудовлетворенную, плохо или неудачно удовлетворяемую, — лабораторные условия нам не помогут. Тогда мы так или иначе оказываемся в области социальных экспериментов: работы с организациями, специальных групп встреч, реального взаимодействия. Оно может быть терапевтически безопасным, но при этом рискованным.

Само выражение «безопасное пространство» тоже вызывает у меня вопросы. Однажды клиентка пришла в группу, и мы сказали ей, что это безопасная обстановка, что здесь можно раскрыться. А затем в разные стороны начали летать ядра — так прямо выражалась агрессия. Среди участников уже были подкованные люди. Она посидела, вжавшись в кресло, и сказала: «Ну вас нафиг с вашим безопасным пространством». Чтобы освоить возможности такого пространства, тоже требуется время. Как бы ведущие ни старались сохранить его комфортным и бережным, это не всегда получается.

Мне нравится у Левина и то, как можно перевести в реальную жизнь закон прегнантности, который Вертгеймер описывал как один из итогов закономерностей восприятия. Он звучит примерно так: любая конструкция или процесс принимает в итоге максимально хорошую форму, какую может принять в данных условиях среды. Для меня это очень геометрическая формулировка.

Если переводить ее на более понятный мне язык Левина, речь идет о реализации потребности, исходя из уровня моего осознания, готовности признать, что такая потребность у меня есть, возможностей среды и реальных действий по ее реализации. Если я обнаружил, что мне чего-то хочется, сумел это получить, нахожусь в состоянии удовлетворения и проживаю в постконтакте какие-то воспоминания, — вот это и есть закон прегнантности в действии.

Есть у Левина и понятие валентности. Я долго пытался расшифровать его для себя. Оно заимствовано из химии: в H₂O кислород может присоединить две молекулы водорода, а в Al₂O₃ алюминий и кислород соединяются в определенном соотношении. Так устроены молекулы. Валентность потребности — это то, насколько она способна отодвинуть все остальные потребности, существующие в данный момент, и переорганизовать внутренний фоновый процесс и внешнее поле так, чтобы другие потребности стали сейчас нереализуемыми, а существовал процесс реализации именно этой.

Мне удалось найти более точный перевод немецкого выражения Aufforderungsqualität: качество потребности. Идея Левина о том, что потребность организует поле, в моем понимании состоит в следующем: в пространстве всегда существует множество разных возможностей, но каждый из нас действует сообразно наиболее напряженной актуальной потребности. Именно она определяет совершаемые действия.

Если бы я не успел в перерыве сходить в туалет и потребность стала очень напряженной, то при всем уважении к вам она могла бы организовать всю мою деятельность и все полевые процессы иначе. Я мог бы броситься туда, опрокинув камеру, успев что-то объяснить или не успев. Но поскольку это сейчас не актуальная потребность, процессы развиваются иначе.

Я хочу перейти к Гольдштейну с его идеей иерархической организации потребностей, которая для меня очень перекликается с идеей иерархии мотивов в теории деятельности Леонтьева. У Гольдштейна потребности не организуются просто как ряд отдельных побуждений.

Можно построить целую теорию вокруг любой отдельной потребности. У Перлза многое крутится вокруг пищевого метаболизма, вокруг потребности в еде; у Фрейда важное место занимает выражение сексуальности. Их конфликт был связан с вопросом о том, когда в человеке возникает агрессия. Фрейд считал, что это происходит на анальной стадии развития, когда начинаются конфликты по поводу приучения ребенка к горшку, то есть первичная социализация. Перлз был поражен тем, как его дети кусали соски Лоры: у него получилось, что агрессия возникает на гораздо более ранней, сосунковой стадии — как только прорезываются зубы.

Тогда начинается довольно агрессивное исследование ребенком того, что можно и чего нельзя. Его пытаются сделать более удобным, и именно здесь он впервые встречается с агрессией среды, с попытками приспособить его к определенным требованиям. В ответ он начинает как-то реагировать и приспосабливаться сам. В этом и состояла суть конфликта Перлза с Фрейдом: Фрейду эта идея явно не подходила.

Если позволить себе не быть слишком серьезным, можно сказать, что хорошую модель можно построить вокруг любой потребности: близости, привязанности, жажды. У Ялома, насколько я помню, где-то в саркастической форме описана гомосексуальная конструкция, в которой отец выступает как значимая фигура, а вместо вагины появляется анальное отверстие. Там выстроена целая модель, и в конце автор фактически говорит: посмотрите, из какой чепухи можно построить сложную конструкцию и настаивать, что это психотерапевтическая модель.

Гештальт сохраняет и предлагает некоторую целостность: и отдельно взятого организма, и субъекта, и его связи с более широким социумом — сначала с микрогруппой, семьей, затем с обществом и всем миром. Здесь есть еще одно различие между Перлзом и Гудманом в понимании окружающей среды. Когда об этом рассуждает Перлз, телесный организм оказывается внешней средой по отношению к психическому организму: основной конфликт в человеке происходит между психическими и телесными потребностями. Другие люди для Перлза оказываются довольно далеко.

Гудман же в Теории гештальттерапии, во втором томе, говорит, что социальная среда — это прежде всего другие люди и процессы взаимодействия с ними, а не физический организм для психики, вложенной в него. Вокруг этого дальше развиваются идеи организации взаимодействия ради реализации потребности, встречи с согласием или возражением других людей. На пути реализации потребности возникают сложности и противодействие среды.

Тогда либо за счет внутренних процессов, которые, скорее всего, сначала были внешними, а затем оказались интроицированными, ассимилированными, интегрированными, либо за счет протеста среды могут возникать прерывания контакта. Пока мы называем их прерываниями.

Кливлендская школа перевела идею цикла метаболизма в цикл опыта и стала описывать его таким образом. Затем этот цикл разомкнули сначала в спираль, а потом в объемную конструкцию. Само название книги Возбуждение и рост человеческой личности, подзаголовок Теории гештальттерапии, связано с идеей о том, что человек живет не по циклу, а по спирали, развиваясь от более простых к более сложным уровням.

Для меня развитие, если говорить понятным языком, — это усложнение: способность функционировать в среде, учитывая все больше факторов, которые раньше я учитывать не мог. Кливлендская школа сказала, что цикл является спиралью. Зинкер предложил гештальт-эксперимент, который отличается от привычного научного эксперимента тем, что психотерапевт, именно гештальттерапевт, обладая достаточной внутренней раскованностью, позволяет себе изобретать что-то прямо в процессе групповой или индивидуальной работы, опираясь на феномены, разворачивающиеся здесь и сейчас.

Это может быть работа со стулом, попытка прояснить возникающую проекцию, упражнение, монопсиходраматическая конструкция. Все зависит от того, что происходит в сессии, на что соглашается клиент и что способен предложить терапевт.

Важно сказать и о сопротивлениях. Сначала их так и называли, потом стали называть модальностями контакта, а затем — что мне нравится больше всего — способами организации контакта. Это очень дружелюбное название, в котором слово «сопротивление» почти теряется.

Когда я осваивал теорию гештальттерапии, я довольно хорошо понимал прерывания, сопротивления, нарушения контакта на разных его фазах. Но в какой-то момент я попытался понять, как происходит контакт, если бы этих нарушений и сопротивлений не было, — и у меня никак не складывалась картина. Она была очень смутной. Не было ясно написано, как совершенно плавно, естественно, условно говоря, правильно происходит реализация потребности, если нет сопротивлений.

Было понятно, на каком этапе цикла контакта актуализируются конфлюенция, интроекция, проекция, дефлексия, эготизм, и более или менее понятно, что представляет собой каждое из этих сопротивлений. Но как организуется здоровый контакт, если их нет, оставалось непонятным. И когда я у Иллера прочел, что способы организации контакта, прерывания и сопротивление контакту — это и есть сам контакт, меня сильно отпустило.

Позже я нашел у Перлза мысль о том, что интроекция в какой-то момент может ограничивать дальнейшее развитие процесса реализации потребности, а может поддерживать меня, чтобы я не натворил глупостей или успел подумать. Так же и дефлексия: я могу дефлексировать очень сложный, эмоционально напряженный для меня момент, дать себе паузу, передохнуть или прожить возникшую интенсивную эмоцию. Тогда картина становится гораздо более комфортной.

Я продолжаю оставаться гештальттерапевтом именно поэтому. Здесь остается очень много свободы и возможностей для привлечения и интеграции самых разных телесных, интеллектуальных, эмоциональных техник и приемов. Они не противоречат взаимодействию с клиентом, отклику на его запрос, расширению осознавания, выходу через эмоционально сдержанные переживания, незавершенные гештальты и недопрожитые конфликты к вопросу о том, как ему жить сегодня и дальше. На мой взгляд, это зона больших возможностей для психотерапевтической работы.

Когда способы прерывания контакта становятся осознанными способами его организации, я начинаю понимать, что происходит, почему и зачем. Тогда я продолжаю контакт, но именно таким способом. А если контакт просто прерывается, я из него выпадаю.

Когда Таня рассуждала о характере, я вспомнил мысль, которая где-то встречается: в идеале человек бесхарактерный. Может быть, это мой идеал. Если мне удается отказаться от привычных схем поведения и реагировать или активно что-то внедрять, исходя из того, как я себя сейчас чувствую, кто передо мной и какие возможности есть в среде — финансовые, пространственные и так далее, — тогда возникает большая свобода.

Маслоу заимствовал у Гольдштейна идею самореализации, самоактуализации: она тоже гештальтистская. Если говорить о потребностях, я знаю, как удовлетворять те, которые у меня уже есть. Но вопрос в том, когда образуются новые. Они могут появляться, когда я все время иду на пике своих возможностей, в зоне ближайшего развития. Принято считать, будто зона ближайшего развития заканчивается у детей, а взрослые затем отрабатывают не очень понятно что.

В этом смысле интересна динамика Грейвса: переходы от «я» к «мы», от «мы» к «я» на каждом новом уровне осознания. Сначала я выживаю. Потом, убив мамонта, понимаю, что нужен кто-то, с кем его съесть: происходит переход к слиянию, магическому мышлению. Затем из этого слияния я снова выхожу в «я», потому что в нем невозможно жить, становлюсь бойцом и начинаю отнимать мамонта у других.

Потом я понимаю, что мне нужна банда, потому что я хочу быть признанным и защищенным, — это переход к синей части. Затем снова возникает «я», но уже как достигаторство, успех, условно говоря, Bentley и яхта. После этого хочется снова «мы», но уже с возможностью договариваться, и происходит переход к демократии. Потом и это «мы» надоедает: вроде демократия, но непонятно, кто здесь главный. Тогда снова переживается «я», но уже на другом уровне, а затем возникает новое «мы», бирюзовое. Это тоже очень гештальтистская идея.

Есть мысль о том, что психотерапия — это тихая революция; кажется, первой это сказала Лора Перлз. В историческом плане здесь вспоминается Тойнби и его книга История развития цивилизаций. Он насчитывал двадцать одну цивилизацию, из которых, по-моему, девятнадцать уже отмерли. Его идея, основанная на огромном историческом материале, состоит в том, что возникает вызов, который цивилизация не может преодолеть, потому что пытается опереться на старый опыт, а ответов в нем нет. Нужно приобретать новый.

Если перекинуть, возможно, очень далекий мостик к терапии, получится так: если я как клиент научаюсь встречаться с ситуациями, которых у меня никогда не было, обнаруживать неожиданные потребности, о существовании которых даже не знал, и достаточно быстро находить способы их реализовать, тогда, я считаю, цивилизация в безопасности. На каждом таком переходе мы проходим через экзистенциальный кризис.

Если первый экзистенциальный кризис, примерно в два года, пройден хорошо, формируется навык пугаться, но идти дальше. Этому можно научиться и позже. Это я знаю от Наташи Кедровой: она говорила об этом, опираясь и на опыт со своими детьми, и на работу с детьми. Нормативные кризисы сохраняются в развитии, но проходить они могут по-разному. Если среда неблагополучна, люди наживают неприятности и потом годами ходят в терапию. Если среда поддерживающая, кризис разрешается благополучно, и взрослый человек не боится критических ситуаций и вызовов взрослой жизни. Точнее, он боится, но не парализуется.

Мой опыт личной психотерапии, работы психотерапевтом и вообще деятельности убеждает меня, что даже если в детстве не было благополучной привязанности, при всем моем уважении к Боулби, ее возможно освоить. Если я буду только интерпретировать прошлое и разбираться в нем, это может не помочь. Но если я осваиваю новые, неожиданные ситуации, возникающие в терапии, я могу выработать привязанность и прожить травму детства.

Хломов тоже мне нравится: он говорил, что не так важно, какая именно была травма. Психика достаточно пластична, у нее есть ресурс, чтобы переработать пережитое. Но перерабатывать нужно. Сначала, когда пытаешься кого-то погладить, он дергается: ему кажется, что на него давят. Потом он уже не уходит, затем начинает отпрыгивать меньше. А когда становится возможным само поглаживание, получается, что привязанность восстановлена.

С точки зрения нейробиологии и нейропсихологии хотелось бы больше знать о подтверждениях гештальттерапии. Мне кажется, отзеркаливание клиента терапевтом достраивает какие-то структуры мозга. В исследованиях теории привязанности на крысах наблюдали детенышей плохих матерей, которые впоследствии могли плохо обращаться уже со своими детьми. Но если такого крысеныша постоянно кормить, гладить, держать на руках, он, достигая возраста материнства, становится хорошей матерью.