Гештальт-терапия как культурный феномен

Поскольку вас много, мне нужно немного адаптироваться, но я уже замечаю отдельных людей, так что можно постепенно переходить к лекциям. Тема конференции на самом деле объединяет две вещи: науку и искусство. Для меня в дигитальной терапии особенно важна возможность их совмещения.

Прежде всего, существует экспериментальная наука. Это касается и гештальт-экспериментов, которые мы используем, чтобы подтвердить или опровергнуть гипотезы о том, что замечаем перед собой, и тех интервенций, которые проводим в процессе работы. Это научный ход мысли: в разговоре с человеком у нас появляются идеи о том, что происходит, мы пытаемся их конкретизировать и предлагаем эксперимент.

Самый простой вариант — дать человеку какую-то фразу или комментарий и посмотреть, как он на это реагирует, куда дальше движется разговор. Я достаточно часто предлагаю человеку произнести какую-то фразу. Если он испытывает с этим трудности, хотя речевой аппарат в порядке, это означает, что мы наткнулись на психологический феномен, обнаружили сопротивление. С ним уже можно работать. Если сопротивление проявляется в речевых высказываниях, то тем более оно работает в построении поведения, в жизненной стратегии человека и так далее.

Я сяду, извините. Стоять вроде бы правильнее, но так удобнее. Позаботимся о комфорте.

Другой пример эксперимента — вынесение наружу внутреннего диалога. В старой метафоре Фрица Перлза этот диалог описывался как отношения между собакой сверху и собакой снизу. Когда внутренний диалог выстраивается снаружи, мы можем заметить гораздо больше нюансов: как именно он устроен, на что направлен, в чём его особенности.

Это тот эксперимент, который некоторое время был визитной карточкой гештальт-терапевта. Сейчас большинство гештальт-терапевтов, в том числе и я, редко предлагают клиенту монодраму на стульях. Но это тоже вариант психодрамы, монодрамы, при которой один и тот же человек играет все роли. По сути, это было взято из взаимоотношений Морено и Берна, которые позднее привели к сильному конфликту: они чуть не подрались и расстались в негодовании. Тем не менее это всё равно эксперимент, касающийся внутренних диалогов и того, что происходит в психологической реальности человека.

Для научного подхода важен реализм. В этом смысле наука долгое время противопоставлялась религии: в одном случае люди верят, в другом — во всём сомневаются. Хотя, конечно, среди святых тоже были такие, которые во всём сомневались, то есть придерживались научного подхода. Сейчас такого прямого противоречия между наукой и религией уже не особенно наблюдается. Можно приводить избитые примеры вроде Ньютона, но в науке в любом случае важны сомнение и проверка.

Если мы обнаруживаем закономерность, она должна повторяться. Мы можем определить, при каких условиях и как именно она повторяется, а затем что-то с этой закономерностью сделать. Это было важно для меня в начале, когда я выбирал гештальт-подход. Я пришёл в него из науки: моё обучение в Московском университете было ориентировано на научный подход, и я вырос в среде, где этот подход особенно поддерживался.

Когда я перемещался в гештальт-терапию, для меня был важен именно этот дух науки: ни во что не нужно верить, потому что происходящее можно проверить. Есть эксперимент, и, если он что-то подтверждает, значит, это действительно работает. В других подходах требовался некоторый элемент веры, было слишком много допущений.

В гештальт-терапии базовых допущений очень мало. Самое существенное состоит в том, что психика, поскольку она присутствует и развивается у организма, устроена по модели организма. Иначе говоря, у нас есть внутренний мир, целостность и единство психики, и есть внешний мир. Между ними существует граница контакта. Термины могут оспариваться: например, ещё в начале девяностых, когда мы обсуждали это с Жан-Мари, он был очень настроен против понятия «внутренний мир». Можно назвать это по-другому — психикой или ещё как-то. Это не так существенно.

Важна идея психического организма, который живёт во внешней среде: что-то из неё получает и что-то в неё отправляет. За счёт этого он поддерживает свой гомеостаз, помнит, как его зовут, кто он такой, где находится, поддерживает свою идентичность. Он подтверждает её какими-то действиями, и иногда эти подтверждения бывают достаточно сложными: человеку нужно убедиться, что он именно такой.

Я видел случаи, когда особенности, трактуемые как невротическая симптоматика, например обсессивно-компульсивные проявления, использовались человеком для поддержания идентичности. Человек осуществлял определённые ритуалы, и это позволяло ему на что-то опираться. Если ритуалы уходили, становилось непонятно, чем он отличается, что у него есть своего. В этом смысле некоторое лёгкое психическое расстройство может быть хорошей опорой для идентичности. Людей с такими особенностями всегда можно распознать, и они сами себя хорошо распознают. Это надёжная опора.

В научном подходе не существует идеи о том, что что-то хорошо, а что-то плохо. Это потом добавляют люди, которым нужно где-то разместить свою внутреннюю борьбу. Оставлять её внутри тяжело, проще разместить снаружи: вот эти зверьки прекрасны, нужно, чтобы они везде жили; как же так — исчезающие виды и так далее. Можно попытаться вмешаться в естественный отбор в одну сторону или в другую.

С научной точки зрения, конечно, жалко, когда вид животных исчезает: хорошо, если в коллекции он продолжает существовать. Но, возможно, ему уже незачем существовать, и естественный отбор его, по сути, убрал. Без усилий со стороны человека он существовать не будет. В этом нет морального давления, в котором жизнь обязательно должна быть прекрасна.

Когда я работаю с клиентом, слава богу, я не доктор, а психолог. Поэтому я ориентирован научно.

Нигде этого числа нет. То есть это метафора. И эта метафора ничуть не лучше и не хуже другой метафоры о божественном происхождении круга, которую точно так же можно создать. Просто она встроена в другую систему. То, что относится к искусству, оперирует другой системой метафор. Но, похоже, эта система метафор позволяет продвигаться в понимании окружающего не меньше, чем система научных метафор.

Важно, что метафора никогда не существует одна, отдельно от всего. Например, математическая формула имеет одно значение, а 3,14, написанное с помощью матерного слова, — другое. Метафора переходит из науки в искусство и наоборот, из искусства в науку; местами они очень сильно смыкаются.

В искусстве важна, наверное, не столько вера, сколько эффект узнавания и понимания. Это тот эффект, который в психотерапии был описан как инсайт: я чего-то не понимаю, а потом вдруг вижу — и это производит множественный, трудно описываемый эффект. Основа, на которой развивалась гештальт-терапия, — психоанализ, а психоанализ в целом является инсайт-ориентированным психотерапевтическим направлением.

Если мы ориентированы на инсайт, то в большей степени ориентированы и на искусство — на то, чтобы что-то произвело впечатление на другого человека. Это та часть деятельности, которую трудно организовать и которая часто немного осуждается: демонстративность, возможность произвести впечатление. Однако, если я вообще не произвожу впечатления на клиента или на группу, мне трудно с этим работать.

Поэтому важно понимать свой демонстративный аспект. Он присутствует и несёт определённое послание, определённую информацию. В гештальт-терапии эта информация определённым образом структурирует межличностное пространство. Например, я долго думал, одеться ли мне более строго или как-нибудь шутливо. Всё это имеет значение.

Поскольку психологи и психотерапевты оказываются публичными людьми, это тоже элемент отношений: и то, где ты принимаешь, и то, что там происходит. Кабинет, если это личный кабинет психотерапевта, несёт сильный отпечаток хозяина и каким-то образом встраивается в общую культуру. В этом смысле культура тоже развивается. То, насколько и каким способом мы можем в неё встроиться, во многом определяет успех развития нашего направления.

Я начал с того, что формировался в научной среде. Поэтому для меня было вполне вдуманным решением в какой-то момент не уезжать, как некоторые мои сотрудники и коллеги, например в Штаты, где вполне можно адаптироваться и хорошо жить. Здесь было пространство социального эксперимента: следовать за развитием одного из направлений психотерапии, поддерживать его и интересоваться им.

Гештальт-терапия идеально подходила для этого, потому что была достаточно научной и, слава богу, остаётся такой. При этом по своим основаниям она глубоко и фундаментально философски обоснована. А значит, это направление содержит некоторый глубинный смысл и его можно развивать.

Что интересно, в наших условиях развитие всех психотерапевтических направлений стартовало одновременно. В англоязычной среде, в Америке и вообще в западной культуре история психоанализа длиннее примерно на пятьдесят-шестьдесят лет. Поэтому гештальт-терапия, стартовавшая в поле, уже организованном и структурированном психоанализом, могла рассчитывать только на небольшое продвижение. Оно и было небольшим.

До сих пор в западном мире гештальт-терапия — очень небольшое локальное направление. Во многих академических институтах даже не очень понимают, что это такое. Соотношение психоаналитиков и гештальт-терапевтов в Штатах — даже не один к ста, а скорее один к тысяче. Степень распространённости совершенно несравнима.

А здесь можно было проделать чистый эксперимент и посмотреть, как в действительности работают философские идеи, основания, разумно устроенная система. То, что сейчас существует на нашей территории, вполне сопоставимо по величине, весу и значимости направлений. Для зарубежных коллег это выглядит очень странно: они просто не могут понять, с чем сталкиваются и что это такое. Но это хорошо.

В результате выстроившаяся система помогает организовать жизнь большого пространства практикующих психологов и клиентов. Гештальт-терапия доросла до уровня, на котором уже начинает влиять на более широкую культуру. Нечто подобное происходило в тридцатые-сороковые годы и позднее, когда психоанализ начал влиять на искусство: появлялись литературные произведения, фильмы, музыка, изобразительные картины, включавшие определённые психоаналитические элементы.

Мне кажется, у нас движение сейчас идёт в том же направлении. Эта культура оказывается не просто профессиональной культурой с кабинетами, правилами групповой работы и соблюдением правил, но выплёскивается в разные проявления широкой культуры. Впереди, думаю, ещё многое, потому что это влияние может обогащать и саму гештальт-терапию, и отдельные культурные направления.

Тем более что культура сейчас очень сильно модифицируется и индивидуализируется. То, что раньше требовало сложных условий, стало доступно каждому. Возможно, не так много людей помнят времена, когда для записи видео нужны были киноаппараты, лаборатория, где проявлялась плёнка, кинопроектор, специальные условия и множество технических средств. Чтобы сохранить изображение, требовалась фотография. Я в какой-то момент печатал фотографии — это был сложный и долгий процесс.

Сейчас всё облегчено и упрощено. Вещи, которые раньше требовали специальной подготовки, стали обычными. Например, снять ролик, а затем устроить конкурс роликов — прежде это было делом людей, обучающихся на операторском факультете, а сейчас это нормальный конкурс видеороликов, снятых самими людьми. То же самое относится к трансляции учебного содержания гештальт-терапии.

Но здесь, возможно, нужно придумывать что-то другое. Попытки фиксировать работу гештальт-терапевтов — и групповую, и индивидуальную — на видеолентах начались ещё с видеозаписей Фрица Перлса, которых сохранилось довольно много. Однако против этого возражали и гештальт-терапевты: видеозапись может нарушать конфиденциальность. Даже если клиент на неё соглашается, не факт, что потом он не передумает, обнаружив последствия такого решения.

Есть работа, переведённая у нас, хотя используется она нечасто. При этом это совершенно иной стиль ведения, иной стиль работы и другая культура. Если сравнить культуру работы Фрица Перлса и культуру работы Изадора Фрома, это разные направления и разные культуры.

Когда мы говорим о культуре и искусстве, появляется ещё один фактор — стиль. Разные психотерапевты поддерживают разные стили индивидуальной работы. Если у терапевта есть узнаваемый стиль в индивидуальной работе, то и групповая работа обычно отчасти окрашена тем же стилем. Дальше он проявляется в публикациях и во всём остальном.

Так же и в живописи. Один из современных востребованных художников чаще всего пишет на коробках, на картоне или на каких-то других предметах. Это его стиль. Его можно осуждать, считать удачным или неудачным, правильным или неправильным, но мы видим работу и понимаем, кто её сделал. До импрессионизма стили часто были менее уловимыми, а в импрессионизме они стали особенно яркими: пуанкизм, кубизм и многое другое. Сразу видно определённый стиль, в котором работает конкретный художник или группа художников. То же самое существует в литературе, в использовании определённых текстов.

Совсем без стиля психотерапевту работать не получается. Полная эклектика невозможна: в конечном счёте какой-то стиль всё равно вырабатывается. На этот стиль приходят определённые любители. Если у вас есть стиль, будут и те, кому он подходит. Он может быть необычным, таким или другим, но вас будут узнавать.

А самое главное в искусстве — авторство, а не функциональность. Если феномен авторства закрепляется в среде, важно его легализовать: гештальт-терапия у большинства присутствующих здесь — своя. Мы, например, много лет работаем вместе с Леной Полищук, но её стиль и мой — разные. Люди, которые у нас учились, тоже вырабатывают собственные стили. И это важно. Говорить, что один стиль лучше, а другой хуже, — пустое занятие. Стиль — это то, что нравится или не нравится.

Если есть искусство и стиль, возникает и понятие моды. В психотерапии тоже существует мода: на определённые стили, формы проявления, выражения. Сначала её двигают люди более рискованные, демонстративные, в том числе те, кто этот стиль придумывает и ведёт. Затем его подхватывают заинтересованные и разумные люди. Потом приходят дураки — и наступает дискредитация стиля: они нелепо одеваются, плохо его воспроизводят, говорят неадекватные слова, вставляют в простецкую речь какое-нибудь вычурное понятие. В результате потом говорят: «Вы эти понятия не употребляйте».

Например, некоторые гештальтистские фразы: «Как ты себя чувствуешь?», «Побудь с этим». «Побудь с этим» — выражение, которое дураки успели затаскать. Или слово «ненавижу».

Искусство живёт по законам, отличающимся от законов науки. Хотя и в науке существует мода, влияние индивидуальности, авторские работы. Но в искусстве авторство — основное. Искусства без автора не существует. Возникает вопрос: как это фиксировать и сохранять?

Психотерапия, и гештальт-терапия в частности, напоминает восточное искусство создания мандал из песка. Картина существует один миг — когда она сделана, — а потом разрушается. Мы всё время занимаемся именно таким видом искусства. И в групповой, и в индивидуальной работе возникают ситуации, которые бывают просто прекрасны, но никак не фиксируются. Как будто всё это потом бетоном залито.

Конечно, были попытки зафиксировать это на видео. Но всё равно это не то: широкий контекст уходит. Когда сейчас смотришь материалы с работами Фрица Перлса, дублированные на русский язык, временами непонятны и степень ажитации, и интенсивность реагирования. Прошло время, и неясно, каким был контекст вокруг. А без него фрагмент оказывается вырезанным, лишённым фона. Между тем фон очень существенен: он многое делает.

Эта художественная часть гештальт-терапии — очень интересное явление. Гештальт-терапия временами тесно соседствует с разными направлениями искусства, в том числе изобразительного. Наука и искусство здесь перемешиваются.

В жизни Фрица Перлса была представлена и научная часть: его работа, ранние попытки продвигаться как специалисту и учёному. У Лоры Перлс тоже была защита, научная сторона. Но была и художественная часть. Участие Фрица Перлса в Баухаусе — один из таких примеров. У него довольно много художественных работ. В принципе, как всякий нормально образованный человек того времени, он умел рисовать и вполне этим занимался.

Некоторые наши издания в отношении Фрица Перлса выглядят смешно. Книжку, которую Михаил Папуш перевёл как «Внутри и вне помойного ведра», нужно было скорее выпустить, а вставлять иллюстрации тогда было слишком дорого для фирмы, которая её издавала. В результате книгу, которая по существу является комиксом, сделали просто текстом. Поэтому временами она читается довольно диковато. А когда смотришь английский оригинал, видно, что отдельные эпизоды иллюстрированы рисунками и вместе с ними работают. Это рисунки Фрица Перлса, отличная графика.

Что касается дальнейшего движения в этом направлении, сейчас уже взят курс, который, в общем, безобидный, но, по-моему, бессмысленный: представить гештальт-терапию как вполне академическое направление. Для этого предлагают придумать шкалы, измерить эффективность — ведь эффективность будто бы означает научность. На самом деле это попытка пристроиться в конец очереди. В мае в Париже была конференция научных исследований в области гештальт-терапии, как раз посвящённая эффективности.

На мой взгляд, исследования эффективности в своё время были закрыты исследованиями Карла Роджерса, ещё когда я только начинал заниматься наукой. Молчание — тоже прекрасно, оно есть везде. Тому же свободному ассоциированию и возможности принимать интерпретации другого человека психоаналитик обучает человека, лежащего на кушетке. Это тот же поведенческий компонент, который работает и делает психоанализ научным. Да, это научно, но очень скучно.

Кое-что я успел сказать о предмете и теме этой конференции. Спасибо за внимание.