Соотнесение новейших открытий о мозге с понятиями гештальт-терапии

Попробуем поговорить о том, что делает нас людьми, то есть о мозге, и о том, как это соотносится с процессами в гештальтерапии. У меня странное ощущение по отношению к материалу доклада: с одной стороны, есть всего несколько тезисов, которыми хочется поделиться, и на этом доклад мог бы закончиться. С другой — информации так много, что мы никогда не разойдёмся. Но хорошо, что теперь известно о границах, поэтому точно разойдёмся через 50 минут.

Мне будет нужно ваше активное участие — это скорее в моей лекционной стилистике. Я приглашаю вас рассуждать вместе по ходу лекции, задавать вопросы. Если возникают какие-то импульсы, пожалуйста, не сдерживайте их. Я не гарантирую, что смогу ответить на все вопросы, но сами вопросы для меня важны: на них можно будет опираться.

Вы услышали тему и зачем-то остались — надеюсь, не только скоротать время. Может быть, у вас есть какая-то особая зона интереса: как устроен мозг, как это соотносится с процессами в гештальтерапии? Обозначьте, пожалуйста, что вам интересно.

Прозвучал вопрос о зеркальных нейронах: что с ними происходит на самом деле, где мы можем фантазировать без опоры на эксперименты, а где есть научное обоснование. Был вопрос о локализации эмоций, об их эквивалентах в мозге: для чего, почему и как это работает. Вспомнили и об «экстремальном мозге», основанном на механизмах выживания.

Ещё один важный вопрос связан с циклом контакта: что происходит с нервной системой и мозгом, когда мы движемся по циклу контакта; что именно в него входит. Возникла тема гендерных различий: различаются ли эти циклы у женщин и мужчин.

Прозвучал вопрос о том, меняется ли что-то на уровне центральной нервной системы вследствие психотерапии. Был интерес к мозгу людей с пограничными процессами, если говорить языком гештальттерапии, и к тому, как в литературе смешиваются понятия «мозг», «психика» и другие близкие слова, хотя это не одно и то же и они не «живут в одном месте».

Вам также интересно, как функционирует память и каков приоритет первичного опыта: что эффективнее — обращаться к первичному опыту или к последнему зависимому файлу? Мне это тоже очень интересно. Эту часть я решил оставить для клинической конференции, но, если успеем, поговорим. Там же, возможно, будет разговор о дофамине и другой химии, связанной с зависимостями.

Был вопрос, могут ли какие-то структуры мозга отвечать за формирование контакта с партнёрами: есть ли у того, что мы описываем метафорами гештальттерапии, какая-то локализация. Ведь сами термины, вероятно, тоже являются метафорами. Прозвучал интерес к особенностям психических процессов при поражениях головного мозга, то есть при повреждениях и последующем развитии нарушений.

И ещё — вопрос о защите: бывает ли момент, когда она запускается, но мозг может её обойти? Что делать гештальттерапевту в ситуации, когда человек понимает, как у него всё устроено, понимает, почему останавливает новый опыт, но при этом ничего не может с собой сделать? То есть он знает, что происходит и, возможно, даже знает, что делать, но изменений не происходит.

Спасибо. Мне важно, что эти вопросы прозвучали. О многом я и планировал говорить, а что-то вдруг сложилось в пазл именно сейчас. Например, я прежде не соотносил таким образом цикл контакта с отдельной частью лекции, а теперь один фрагмент к ней пристыковался.

Я сначала думал: зачем вообще всё это рассказывать? При чём здесь психотерапия, психология — в общем, гуманитарная сфера? При чём тут мозг, биология? Мозг ведь не очень красивый и не очень эстетичный, если видеть его вживую, в анатомическом театре. Но всё-таки захотелось об этом поговорить.

Отчасти это мой собственный драйв. Последние полтора года я много читаю нейрофизиологической литературы просто из любопытства. И, читая её, я постоянно испытывал очень прикольное ощущение: ёлкин корень, вообще-то в психотерапии мы делаем всё то же самое. Какие-то вещи, описываемые как нейрофизиологические открытия, оказывались для меня очевидно представленными в кабинете психотерапевта или в групповой комнате, где мы ведём группу.

Другая мотивация, как обычно у меня, — протест. Когда я слышу рассуждения коллег о психотерапии, о том, что происходит в группе, я понимаю, что в них есть выученные клише. Но есть и настоящее переживание, которое выражается такими прекрасными фразами: «Поле работает». Как будто поле наделено каким-то странным мистическим свойством. «Мне приходит это желание» — откуда оно приходит и как? Как будто это внешний объект. «Я соединился с этим опытом» — словно опыт существует отдельно, а я отдельно. Или: «Я чувствую твою боль» — и тут мне сразу вспоминается любимое мною, правда без сарказма, шоу «Битва экстрасенсов»: протягивается рука, и человек говорит: «Я вижу, как у тебя всё устроено».

С одной стороны, меня действительно вдохновляет романтика гештальттерапии. С другой стороны, для меня как для врача эта победа духа над материей, в которой есть некоторый вектор, всё время остаётся раздражающей. Поэтому именно из этого протеста мне интересно искать соотнесения. Иногда они кажутся мне совершенно дурными, иногда — очень полезными. На ваш суд и хочется вынести эти размышления.

Есть и исторический фон. Медицина сейчас совершает в своём развитии большую возвратную петлю к признанию важности психики в течении заболеваний. Вся история, которую мы привычно называем психосоматической психотерапией, а в медицине в том числе называют холистической, то есть целостной, медициной, возвращает нас к связи тела и психики.

Мне кажется, что и в психотерапии наметилась похожая возвратная петля: к связи того, что мы привыкли считать духовным, с анатомией и физиологией; к признанию того, что у наших процессов есть материальный субстрат. А поскольку принцип холизма мы считаем основополагающим в теоретическом ядре гештальттерапии, почему бы нам не порассуждать о привычных понятиях с точки зрения нейрофизиологии?

Если переходить к содержательной части, хочется процитировать известного британского нейрофизиолога Оливера Сакса. Многие, наверняка, читали его книги. Это даёт нам возможность что-то понимать о мозге. Второй источник — сравнительная антропология: то, как человеческий мозг развивался по ископаемым останкам и костям, как менялся наш череп, как менялся мозг.

Когда мы говорим о нейробиологических и нейрофизиологических открытиях, важно упомянуть позицию, с которой я согласен. В нейрофизиологии и нейронауках есть две диаметральные позиции: одна состоит в том, что мозг всё-таки можно изучить, другая — в том, что изучить его невозможно. Мне кажется, что до конца изучить эту систему невозможно, потому что мы изучаем её тем же мозгом.

Есть разные теоретические взгляды на то, что в психологии и психотерапии называется интроспекцией, то есть внутренним наблюдением. Например, существует теория гомункулуса. Гомункулус — маленький человечек; понятно, что это метафора. Предполагается, будто где-то в мозге есть маленький наблюдатель, который следит за нашими процессами и может их анализировать.

Почему эта теория считается плохой? Если в мозге есть маленький человечек, который наблюдает за нами, то у него тоже должен быть мозг, а внутри этого мозга — ещё один маленький человечек, наблюдающий за первым. И так далее — как в доме, который построил Джек. Это порождает так называемую дурную бесконечность. Вы видели её в поезде, когда два зеркала расположены напротив друг друга и кажется, что вагон уходит в бесконечность. Дурная она потому, что бессмысленна и нереальна.

В каком-то смысле мир находится в мозге, а мозг находится в мире, поэтому окончательно изучить всё это, наверное, невозможно. Есть теоретики, которые считают, что мы сможем всё понять, когда изобретут квантовый компьютер, который выведет вычисления на новый уровень. Но неизвестно, кто кого тогда будет изучать: мы с помощью компьютера или компьютер уже нас.

Первое, о чём хочется поговорить, — зеркальные нейроны. О них много говорится и написано. Говоря о зеркальных нейронах или о других отделах и функциональных частях мозга, я хочу придерживаться одной схемы. Во-первых, как они были открыты, как их обнаружили. Иногда история открытия бывает забавной, но в этой забавности и ироничности содержится нечто важное: в том, как был открыт феномен, часто видна его суть.

Во-вторых, где находятся эти нейроны: есть ли в мозге некое место, куда важно заглянуть, чтобы всё понять? В-третьих, как это появилось у человека: для чего в процессе нашего существования возникал тот или иной отдел мозга, для чего он нужен нам сегодня и за что отвечает. И последний вопрос, через который хочется пропускать все эти открытия: при чём здесь гештальттерапия и психотерапия? Иногда мне кажется, что связь тут самая прямая, а иногда — что отношений вообще нет. Поэтому ваш критический обзор для меня важен.

Зеркальные нейроны открыли два учёных, хотя второго почему-то часто и незаслуженно забывают в литературе: Риццолатти и Орбит. Они изучали макак и случайно обнаружили эти нейроны, исследуя, что происходит с мозгом животного во время двигательной активности. Макака выполняла простые задания: ей предлагали вкусную или невкусную пищу, а исследователи фиксировали, что в её мозге активируется.

Здесь важно оговориться: наверняка среди вас есть коллеги-психиатры, которые могут придраться к моим формулировкам. Если будут вопросы, я дам ссылки на конкретные исследования. Мне важно упростить материал, чтобы он был понятен, но не сделать рассказ настолько примитивным, чтобы он потерял смысл.

На первом этапе эксперимента выяснили, что определённый нейрон активируется, когда макака, например, тянется за арахисом. А само открытие произошло случайно. Кто-то из исследователей — Орбит или Риццолатти, это уже неважно, — зашёл в лабораторию, где забыли снять электроды и выключить экран. Голодный исследователь начал есть тот же арахис, и оказалось, что у макаки активируется ровно та же группа нейронов, что и тогда, когда арахис ест она сама. Вот в этот момент и случился прорыв.

Изначально зеркальные нейроны обнаружили в области, которая называется префронтальной корой, то есть в коре около лобной части головного мозга. Затем, согласно современным исследованиям, стало понятно, что зеркальные нейроны как сеть находятся, вообще-то, по всему мозгу. И в ходе дальнейших экспериментов выяснилось, что они связаны с эмпатией.

Вот актуальный пример из нашего общего опыта: когда Аня рассказывала о фильме «Антихрист», об Ижи Снилл, о сценах с отрезанными ногами и других ужасах насилия над мальчиком. Даже если у нас не было опыта отрезанных ног или подобного насилия, у слушающих возникали эквиваленты чувств, связанных с этой картинкой. Не будем сейчас устраивать голосование, но мне кажется, что у всех, чьи зеркальные нейроны функционируют на достаточно здоровом уровне, этот текст вызывал какие-то телесные и эмоциональные отклики. Так система зеркальных нейронов работает прямо в этой аудитории.

На практическом уровне они отвечают за сочувствие и эмпатию. Без зеркальных нейронов мы, вероятно, поубивали бы друг друга как биологический вид. Обезьянки, эти прелюди, которые начинали жить в стаде, обладали определённым потенциалом и затем эволюционировали в первичную человеческую стаю. Они были вынуждены заботиться друг о друге, потому что поодиночке выжить не могли. В этом смысле зеркальные нейроны развивались вынужденно.

Есть интересная особенность, которая соотносится и с мозгом погранично организованного клиента, и с эволюционной биологией. Когда исследовали разные виды животных, обнаружили следующее. У креветки зеркальных нейронов нет — это можно интуитивно почувствовать, если представить её поведение. А у кошки, особенно у котёнка, которого вы растили дома, они есть. Иногда они работают странно: например, когда кошка приходит с утра будить вас, сочувствия в ней как будто совсем нет. Но животные бывают очень чувствительны к нашему эмоциональному состоянию: они лечат, защищают, чувствуют угрозу, обнимают.

Для меня эта связь с домашними животными на уровне зеркальных нейронов — один из аргументов в пользу того, что домашних животных нужно включать в семейные системы. Например, их утрату или гибель стоит рассматривать как переживание утраты — не как потерю заместительного объекта, а как утрату реальной связи. В том числе это важно учитывать при построении генограмм.

Исследования разных видов животных показали: чем дольше период детства, чем дольше маленький индивидуум не сепарирован от взрослого, тем мощнее система зеркальных нейронов. Получается, эмпатия — наша плата за долгое детство и долгую несепарацию от родительских фигур. Ребёнку очень долго нужно угадывать, считывать реакции родителей, оставаться с ними в эмпатическом контакте.

Здесь есть важная связка с тем, о чём Берн пишет в начале книги «Игры, в которые играют люди». Он отталкивается от тезиса об эмоциональной депривации. Существует система компенсации в виде устойчивых функциональных связей в мозге, хотя это связи не анатомические. И в каком-то смысле откаты в стрессе на пограничный уровень реагирования, если у нас есть пограничный опыт, биологически обусловлены.

Отдельное и очень сомнительное моё размышление по поводу зеркальных нейронов связано с продолжением идеи Данила Несторовича Хломова о групповом сознании. У Данила в статье о работе с группами есть понятие группового сознания: сознание человека вообще является групповым феноменом и в одиночку не существует.

Я несколько раз наблюдал вещи, которые находятся на грани мистики, но, как мне кажется, хорошо объясняются с точки зрения зеркальных нейронов. Представьте психотерапевтическую группу, в которой находится тяжело больной человек, физически очень плохо себя чувствующий. Или комнату, где лежит тяжело больной родственник и собирается семья. Начинается разговор — с включением этого человека или без включения. Если некоторое время наблюдать за его состоянием, возникает метафора, будто он напитывается контактом, и уровень его сознания буквально повышается.

В медицине есть понятие ступора — замутнённого состояния, пребывания как будто в забытьи. И вот человек становится доступен продуктивному контакту: отвечает на вопросы, выглядит бодрее. Затем встреча семьи, например праздничная, заканчивается, и сознание словно возвращается назад. Как цветок распускается днём и сворачивается ночью, так и здесь как будто происходит нечто похожее. Это только моё размышление, но мне кажется, что оно связано именно с системой зеркальных нейронов.

Как они развиваются в ходе терапии? Мне кажется, что зеркальные нейроны, как и любая часть человеческого организма, можно развивать. Я сначала подумал про кости: но и кости, если их не нагружать, теряют прочность, как это происходит у космонавтов. Так или иначе мы развиваем зеркальные нейроны, в том числе в рамках обучающих программ, хотя не называем это прямо тренировкой: вот это на бицепс зеркальных нейронов, а это на трицепс.

Когда мы работаем в тройках, микрогруппах, когда люди встречаются, формируют длительные отношения и вынуждены быть чувствительными к конкретным людям, это и есть развитие зеркальных нейронов. Мне кажется, существуют и отдельные комплексы упражнений для их развития. Возможно, у меня в голове здесь солянка идей разных авторов.

Например, в этом году на одном из интенсивов Георгий Платонов в лекции рассказывал, как тренировать терапевтическое дружелюбие. А дружелюбие для меня — очень эмпатический навык. Он рекомендовал ежедневно придумывать сказки: встречаете какого-нибудь персонажа и сочиняете про него историю. У него должен быть друг, препятствие, враг, какая-нибудь цель и развитие этой истории.

Есть и другое упражнение: сесть в тройки и загадать три сказки — «Три поросёнка», «Спящая красавица» и, например, «Баба-яга в тылу врага». Затем один человек думает об одной из сказок, а партнёр пытается угадать, о какой именно сказке он думает. Потом задача сужается: о каком месте в сказке он сейчас думает и о каком конкретном месте. Если регулярно проделывать такой эксперимент, мне кажется, зеркальные нейроны будут хорошо тренироваться.

Есть и всякие визуальные эксперименты. Например, упражнение «Муха», в которое можно играть вдвоём или втроём. Представьте кубик Рубика: три на три на три. В правом верхнем углу сидит муха. Затем она делает два шага на верхнюю грань: хоп-хоп. Потом ход делает кто-то другой, например Аня, а все остальные представляют, где теперь сидит эта муха. Такая эмпатия к мухе, уж извините, тоже развивает систему зеркальных нейронов.

Это мостик к следующей системе нейронов, помимо зеркальных. В науке обычно происходит так: делают какое-то открытие, и сначала кажется, что всё это — зеркальные нейроны. Но среди них выделили отдельную группу, которую назвали каноническими нейронами. Был такой этап в эволюции человека, когда наши предки были больше похожи на сусликов-землероев, чем на обезьянок. Наши прапрапрабабушки и прапрапрадедушки копошились на деревьях, причём, что характерно, ночью. Днём они спали и ели всяких насекомых. По их мозгу было обнаружено, что…

Это есть в структуре всего, что кажется нам смешным. На биологическом уровне юмор работает как тревога и облегчение. Есть два отдела мозга, не буду ругаться латынью: когда звучит шутка, сначала активируется отдел, который пугается, а затем приходит второй сигнал: ничего страшного, всё нормально, всё окей. Когда становится понятно, что это не страшно, они расслабляются.

У этого есть очень наглядный поведенческий эквивалент. Все наверняка знают, что улыбка на биологическом уровне — это оскал. Как он возникает? Подходит обезьяна, наш предок, ваш уважаемый предок, тренер ваш подходит к вам. Сначала возникает оскал, а потом, когда он видит, что ты — это ты, а я — это я, что перед ним знакомый человек и опасности нет, оскал ослабевает. Улыбка — это остановленный оскал. Такое же противоречие возникает в юморе.

Что я хочу сказать про группу: если поддерживать с группами или клиентами высокий уровень юмора, нужно отдавать себе отчёт, что мы тем самым сильно поддерживаем и зону тревоги, и активизацию опыта напуганности, страха, напряжения. Не то чтобы с этим обязательно нужно что-то делать, просто, мне кажется, важно об этом помнить.

То, что мы не успеем сказать, — приходите на клиническую конференцию. Наш мозг принимает решение за 6–30 секунд до того, как мы его осознаём. А после принятия решения посылает импульс принять другое решение. Мне кажется, это биологическая основа теории полярности.

Вопрос: «Я не совсем понимаю: по-твоему, травма и всё, что с ней связано, как-то связаны с этими нарушениями? Я имею в виду психологическую травму». Мне кажется, исходя из моего опыта, что чем раньше травматизация, тем больше нарушений в этих связях будет. Я не читал биологических исследований, это скорее моя гипотеза. Чем травматизация более единична и чем позже она произошла, тем меньше нарушений связи. Чем она раньше и хроничеснее, тем больше будет нарушений.

Ещё вопрос по зеркальным нейронам: если они достаточно развиваются, можно ли потом снижать эту восприимчивость? На примере с упражнениями: сказку я могу сочинить, но уже не хочу её сочинять, а бомба продолжает прыгать. То есть развивается чувствительность, эмпатия, а что потом с этим делать на биологическом уровне?

Мне кажется, это очень связано с тем, что в психотерапии описывается как важность паузы. Будет пауза.

Вопрос: «А как с психопатией?» Я конкретно в рамках системы зеркальных нейронов и того, о чём сегодня говорил, не исследовал литературу о том, что ты, мне кажется, называешь психопатией. Возможно, ты называешь психопатией очень сильные аффективные реакции. — «Не только, а структуру их реакции. У них явно снижено осознавание, в том числе враждебная эмпатия. Как тебе кажется, это связано с зеркальными нейронами? Значит ли это, что они вообще не работают?»

Мне кажется, здесь могут быть очень разные тенденции. С одной стороны, классически считается, что подкорковые структуры — это то место, где живёт наше безумие, и при расторможенной подкорке наступает всем нам известное состояние в виде опьянения. Возможно, именно это чрезвычайно активно у тех, кого ты сейчас называешь. Это может быть одна ситуация: слишком сильно работает подкорка. С другой стороны, это может быть ситуация, когда слишком плохо работает торможение. Надо смотреть.

Последний вопрос: «Ты предполагаешь, что зеркальные нейроны, как и большинство остальных, развиваются в первые два года жизни? И тогда упражнения, о которых ты говорил, скорее не развивают сами нейроны, а просто учат больше обращать внимание на их сигналы?» Я буду думать про это, Саш. Я сочиню сегодня сказку про тебя. Всё, спасибо большое.