Работа с границами в гештальт-подходе

Начну с того, что Берталанфи когда-то сказал: любая система, которую можно описать, должна иметь границы — пространственные или динамические. Любое безграничие нас пугает. Мысли о бесконечности Вселенной или о вечности иногда кажутся настолько непостижимыми, что не хочется об этом думать. Поэтому люди до сих пор устремляют свои корабли — теперь уже космические — к далёким звёздам, пытаются там что-то разыскать, следят за ними и надеются, что они вернутся и расскажут, как там. И чаще всего они возвращаются.

Если вспомнить, как в древности измеряли расстояния, то говорили, например, что до дальней горы нужно ехать три луны. То есть пространство обозначали временем. Географические границы нам легче понять: горы имеют высоту, известна высота Эвереста, известна глубина Марианской впадины. Материки меняют очертания, реки ограничены берегами. Считается, что к 30-м годам этого века растают льды Северного Ледовитого океана. Ирландский художник Джон Кигли создал медную копию витрувианского человека да Винчи в проливе Фрама между Ирландией и Шпицбергеном, и эту фигуру уже частично поглотил растаявший лёд: она понемногу тонет.

Границы государств меняются после войн, а война всегда является пограничной ситуацией. В древности люди строили рвы и огромные крепости, чтобы к ним не проникли чужие; во рву мог плавать, например, крокодил. Наказания тоже были связаны с лишением границ: не только свободы, но и телесной целостности — дыба, четвертование. Мореплаватели высаживали провинившихся коллег на необитаемый остров, оставляя им скудный запас еды, а тех, кто особенно провинился, ставили на доску на борту корабля: человек шёл по ней с завязанными глазами, и затем его поглощала пучина.

Границы — очень важное понятие. Пространственно-временные границы представить легко, многое описано и о социальных границах. Вот сейчас мы сидим близко: я допускаю Женю в свою зону, куда очень мало кто допущен, а кто-то из вас сидит далеко. Телесная граница — это кожа. Перлз считал, что опыт происходит на поверхности кожи и остальных органов. А вот с границами психики всё не так понятно: они могут появляться и исчезать.

Если вспомнить «Войну миров» Герберта Уэллса, там описано, как личные границы людей расширились до глобальных: человечество объединилось перед лицом потенциальных захватчиков. Иногда граница — это наша кровать, рабочий стол, комната, в которой мы живём. Вчера мы вшестером застряли в лифте, и я видела, как меняются границы людей. Мы перешли от социально принятой ситуации, когда все смотрят мимо друг друга или в потолок, к живому общению. Потом стало жарко, мы начали раздеваться. Мы оказались в общей судьбе и поняли, что лифт — достаточно герметичное место. Мы были одновременно на конференции и в лифте, не знали, чем всё закончится и когда. Это было пограничное событие без явной перспективы, а такая неопределённость пугает.

Вернусь к коже. Считается, что если ребёнок лишён тесного материнского контакта, хорошего холдинга, то он не сможет установить хорошие границы. Если у ребёнка или у матери есть кожные заболевания, этот опыт может оказаться недоступным. Тогда происходят депривации, а нейронные связи, которые могли бы сформироваться как здоровые, исчезают. Позже задача психотерапии становится почти умозрительной: попытаться хотя бы в какой-то мере восстановить, реставрировать эти связи.

В процессе эволюции ребёнок рождается с ещё не вполне готовым мозгом: иначе он просто не смог бы выйти в мир. Детёныши животных быстро встают на ноги, у них открываются глаза, они быстрее приспосабливаются. Мозг ребёнка особенно стремительно развивается примерно в первые два года. Если в этот период наступает депривация, человек затем попадает в ситуацию, которую Филлипсон сравнивал с работой плохого скульптора: исчезает то, что было необходимо. Многие люди потом выбирают боль, потому что только тогда чувствуют себя живыми, бессознательно стремятся к страданиям, к единственному состоянию, в котором, по сути, когда-то жили.

Если вспоминать о хорошем и плохом холдинге, о котором писал Винникотт, то ребёнку, лишённому хорошей поддержки, дальше будет тяжело с границами. Но сейчас я хочу сказать о границе контакта как о базовом понятии гештальт-терапии. Это место, на котором мы создаём фигуры и разрушаем их; там происходит наш обмен с окружающей средой, отграничение от неё и включение в неё. Понять, где я и где не-я, о чём писал Бубер, можно только на границе контакта. Self существует только там, в отношениях с окружающей средой. Там нас может что-то напугать или остановить, там работают все наши прерывания, там мы пытаемся прорываться через них. Как сказал Гингер, всё, что случается с человеком, происходит на границе контакта.

Функция границ — способствовать контакту, создавать его, находиться в нём и завершать его. Без границ это было бы невозможно. Границы бывают внешние и внутренние. Внешние позволяют определять, где я, а где не-я, где моё, а где не моё. Внутренние касаются бессознательного и сознания: они разграничивают эти сферы и не дают пугающему или угрожающему психическому материалу прорываться из бессознательного в сознание. Все примитивные и непримитивные защиты, как писали аналитики, служат сохранению нашей безопасности. Одна из важнейших функций границ — именно безопасность.

Младенец, начинающий жизнь на совершенно шизоидной стадии, особенно нуждается в безопасности. Если рядом с ним находится фигура, которая нарушает его границы, если происходит чрезмерное вторжение при гиперопеке или, наоборот, родительская фигура отстранена, то ребёнок лишается возможности здорово функционировать в окружающей среде.

У границ есть два важных свойства: проницаемость — они могут быть открытыми или закрытыми — и гибкость либо ригидность. Сальвадор Менухин хорошо писал о семейных системах и о том, что происходит, когда нарушаются границы между холонами, или субсистемами. Например, возникают дисфункциональные коалиции: бабушка начинает покрывать внука, перепрыгивая через поколение родителей. Он прогуливает школу, а бабушка даёт ему конфетки, хотя у него диабет, и родители об этом не знают.

Если границы семейной системы слишком закрыты, то внутри супруги обычно далеки друг от друга. Если же границы чрезмерно открыты, в них могут вторгаться кто угодно. Так же можно описывать и государственную систему.

У меня была клиентка, принимавшая наркотики в компании химически зависимых молодых людей. Там постоянно происходили поползновения сексуального характера, и она спрашивала, что ей сделать, чтобы этого не было. Я говорила: не принимать, не ходить туда. Она отвечала, что не может не принимать. Она отказывается от необходимых изменений, но при этом хочет, чтобы магическим образом люди начали замечать границы, которых она сама не чувствует и не показывает. Сначала нужно осознать границы, а затем ещё и научиться их демонстрировать. Это очень тяжёлая работа, требующая и от терапевта, и от клиента иногда титанических усилий.

Я рассказывала о невротике. У шизоида граница расположена глубоко внутри. У него большой, разнообразный, красочный внутренний мир, где скачут бизоны и летают бабочки, и иногда этого мира ему достаточно. Он не особенно нуждается в обществе других людей, чтобы поддерживать свою жизнедеятельность. Иногда он выходит к ним, но его бессознательная задача — создать вокруг себя как можно больше тумана, быть максимально неясным и нераспознаваемым для других. Когда-то его базовая потребность в безопасности была сильно попрана, и он может продолжать жить в этом страхе. Поэтому его границы не всегда видны. Если у шизоида в терапии появляются способы обозначать свои границы и говорить о них, это прекрасное достижение терапевтического альянса и всей работы.

Нарцисс не всегда находится в контакте с собой. Он имеет дело с идеальным представлением о себе, со своим идеальным Я, поэтому трудно сказать, что он соприкасается с собой настоящим. Ему свойственны отрицание проблемы, эготизм, часто дефлексия, подмена одного другим. Сейчас мы живём в несколько перевёрнутом мире, где одно выдаётся за другое. Ролло Мэй писал об этом как о психотическом мире, который нас окружает и в котором чувствительному человеку очень трудно выжить. Нарциссизма становится всё больше, он в тренде.

Об этом писал Уэльбек, говоря о кидализации: принято быть равнодушным, вечно молодым, вечно пьяным. Хороший представитель этого тренда — Фредерик Бегбедер. По факту он таким не является, но в каком-то смысле прикидывается, потому что его глубокие тексты, например книга «Windows on the World», свидетельствуют о совершенно другом мировосприятии, чем то, которое он демонстрирует. Зачем-то ему нужно быть кем-то другим. Работая с границей, мы должны учитывать тип личности, с которым имеем дело, и понимать, для чего всё это разворачивается.

Немного скажу о пограничном клиенте. Я помню, что Саша Махиевиков или Анат Дыхне писали об особенностях развития гиппокампа и миндалины, а также об уровне кортизола у пограничного клиента. То есть существуют и медицинские наблюдения. Такой человек мог в раннем детстве пережить тяжёлое надругательство — абьюз, инцест. В результате он оказывается очень нарушенным, путается в мире, теряется, а его представление о себе и мире становится диффузным и размытым.

Другой вариант — родители отстранялись от него, игнорировали его. Это так называемые невидимые дети. Стивен Кинг писал о таких детях в книге «Оно». Когда-то я писала текст о таком способе родительского воспитания: о том, в кого затем вырастает ребёнок и почему. Например, самого Стивена Кинга родители в детстве не замечали. Он мог прийти домой в окровавленной рубахе, а ему говорили: «Садись кушать». Это была ретрофлексивная семья, все встречались в галстуках. Тот ужас, который в нём накопился, он сумел каким-то образом выразить в книгах и поделиться им с нами. Это, конечно, хороший выход.

Очень часто ужаса было слишком много. Я люблю ссылаться на книги, много читаю. Хания Янагихара написала «Маленькую жизнь». Я помню дискуссию в Facebook: коллеги говорили о большой тяжести при чтении этой шестисотстраничной книги. Читать её действительно тяжело; если говорить просто, там трэш, как в фильме «Антихрист», который не все могут досмотреть.

Там описана история очень талантливого молодого юриста, который в детстве много лет подвергался физическому насилию. Его насиловали мужчины: сначала в монастыре, потом в придорожных заведениях. Ему чудом удалось спастись, он встретил прекрасных людей. Но многолетняя любовь этих людей не смогла спасти его от суицида. В книге описано Self-harm, самоповреждение, которое он причинял себе, чтобы почувствовать себя живым и избавиться от невыносимой боли, постоянно им переживаемой. Он чувствовал себя грязным, поруганным: по его достоинству очень долго топтались.

Он не мог рассказать ни терапевту, ни друзьям о том, что с ним случилось. У него не было средств это вербализовать, и окружающие могли только догадываться. Он резал себя раз в неделю, лишился из-за этого ноги, потому что начались тяжёлые процессы. Когда его лучший друг погиб в автокатастрофе, он, будучи юристом, очень жёстко наказал виновника. После этого прожил ещё два года и умер. В нём была и садистическая часть, которую он всю жизнь сдерживал: ретрофлексировал боль на себя. Единственной местью, которую он позволил себе осуществить, стала месть убийцам его лучшего друга.

Первая граница у ребёнка, как пишут аналитики, примерно в 80% случаев появляется около восьми месяцев: это страх незнакомцев. У моей внучки он начался примерно в пять месяцев. Она вдруг испугалась меня, стала страшно кричать, потом испугалась и других. Я ничего об этом не знала, потому что у сына такого не было. Потом я стала читать и успокоилась.

Около двух лет ребёнок начинает отделяться от матери и понимать, что мать — отдельный человек. Он начинает делать маленькие эксперименты с выходом в мир; это период сепарации и индивидуации. Он выделяет себя, около трёх лет начинает говорить: «Я сам». Ему очень нужен объект, к которому можно безопасно приближаться и от которого можно безопасно отдаляться. Мать должна показать ребёнку мир, в том числе мир отношений, рассказать ему о нём. Если она плохо контейнирует то, что с ним происходит, не готова его ждать или, наоборот, не хочет никогда отпускать и слишком сильно контролирует, ребёнок может утратить способность тестировать окружающий мир и испугаться его.

Многие клиенты, да, наверное, и я сама, проходили сепарацию не очень вовремя. Иногда сепарация вообще не случается в течение жизни. Мы знаем эти печальные случаи: люди живут рядом с родителями, а их дети никогда не женятся и не выходят замуж, потому что родители оставляют их возле себя навсегда, боясь отпустить. Уэллс говорил, что ни один отец не имеет права требовать от ребёнка, чтобы ему было видно меньше света, чем отцу. Но, к сожалению, многие родители поступают иначе.

Нас в обществе, к сожалению, воспитывают в покорности. Нужен удобный ребёнок. А ребёнка важно учить говорить «нет» человеку, который, например, ведёт его по главной улице города; кусать за волосатую руку, врать, звать на помощь других взрослых. В оставшееся время я хотела бы сосредоточиться на том, о чём мало пишут: каково клиенту встречаться с тем, что во время терапии у него появляются границы.

У нас насилие часто воспринимается как норма, особенно эмоциональное. Начинается газлайтинг, пассивная агрессия. Если человек вдруг восстаёт против этого, его тут же обвиняют: «Ты злой», «Как ты посмел?» Его объявляют неудобным, сумасшедшим, каким угодно — лишь бы не иметь дела с собственными тяжёлыми психическими процессами. Гораздо проще объявить ближнего неправильным, а себя — правильным.

Когда появляется праведный гнев или слёзы, партнёр может убежать. Человек, приходящий в терапию, сталкивается с тем, что становится неузнаваемым для близких. Они привыкли к нему определённому, а любая система стремится к гомеостазу. Если он привносит изменения, системе приходится приспосабливаться, а это тяжёлый и неприятный труд. Вы помните, как родственники и друзья реагируют на изменения, происходящие с нами в терапии. Люди часто оказываются в одиночестве и боятся утратить важные отношения.

Филиппсон писал, что с большим уважением относится к ситуации, когда человек выбирает пожертвовать частью самости, чтобы сохранить важные отношения. Человек может покинуть терапию. Я помню девушку, которая полтора года работала со мной над отношениями с партнёром, а потом сказала, что, когда решится, вернётся работать с отношениями с отцом. До сих пор она не вернулась. Я вижу её в Facebook и радуюсь, что в партнёрских отношениях у неё вроде бы всё нормально. Возможно, она решила оставить с папой всё как было. А может быть, там что-то изменилось, и ей хорошо.

Многого мы никогда не узнаем. Юдженталь писала о терапевте как об одиноком страннике: он и бог, и сатана, его ненавидят. Мы можем не узнать, как наше слово отозвалось через несколько лет после завершения терапевтических отношений с кем-то.

Когда человек встречается с тем, как нарушаются его границы, ему очень страшно сказать об этом другому. Легко сказать что-то дяденьке на улице или тёте Пипуше в троллейбусе, но с близким человеком это часто оказывается невозможно. Близкий начинает думать: «Ага, ты меня не любишь». Начинается подмена реальности.

Когда люди решаются заговорить о том, что когда-то происходило с родителями, ситуация тоже оказывается двоякой. Не всегда стоит говорить об этом именно с родителями. Иногда можно рассказать терапевту, группе, пустому стулу. Многие родители не хотят иметь с этим дела и говорят: «Этого не было». Я опять обращусь к художественной литературе: в книге Полы Хокинс «Девушка в поезде» муж подменял реальность своей жене и в конце оказался главным злодеем. Это развитие темы классического фильма «Газлайт», где безумный муж пытался сделать сумасшедшей свою жену. Родственники часто не готовы это обсуждать, игнорируют проблему, и человек может стушеваться.

Чтобы застывший гештальт рассосался и ушёл, нужно примерно восемнадцать месяцев повторения — это уже замеченный научный факт. Человеку кажется: вот он прорвался, наконец высказался или смог защитить границу. А потом снова скатывается в регресс. Это бывает у всех. Задача терапевта — очень поддерживать человека своей устойчивостью и вдохновлять: ты сможешь рассказывать о себе, можешь говорить о своём опыте.

Никто из нас не совершенен. Часто человек, сидящий в кресле напротив, во многом нас превосходит, и мы тоже можем учиться у него. Понятно, что люди приходят на что-то в нас, и мы чуть-чуть впереди в решении этой проблемы. Но во многом они впереди нас. Иногда я завидую клиентам, которым удалось то, чего до сих пор не удалось мне. Это тоже один из ресурсов работы с границами: помнить, что любой человек заслуживает уважения. Смотреть на него как царь горы с телескопом — ни к чему, это нарушает контакт. Терапия скорее опирается на гуманистический принцип, сопровождающий наш подход.

Айрис Мердок когда-то сказала, что, если не научиться говорить «нет», личность не сможет существовать. А если не иметь границ, неизвестно, на чьей стороне ты рано или поздно окажешься. Поэтому работа по осознаванию своих границ и их демонстрации — та ещё работа. Она требует больших вложений и от терапевта, и от клиента.

Я вспоминаю передачу с Петром Мамоновым, кажется, из восьмидесятых или девяностых годов, «Музыкальный ринг» — одно из первых прорывных ток-шоу, которое все смотрели. Пётр Алексеевич Мамонов стоит на ринге, вокруг толпа слушателей, и его спрашивают: «Слышь, Петя, как ты думаешь, кто сумасшедший — ты или твои слушатели?» Он отвечает: «Надеюсь, что я». Очень интеллигентный ответ, я его всё время помню.

На людей, которые хоть немного отличаются, принято бросаться. Многие хорошо воспитанные интеллигентные люди не могут ответить, тушуются. Потом начинаются истории: «Вот если бы я был молодец, я бы ответил то-то и то-то», — но уже поздно. Нельзя обозначить свои границы раз и навсегда.

Я люблю метафору американско-мексиканской границы. Даже если американцы будут призывать мексиканцев не приезжать и не открывать визы, те всё равно лезут через стену. Задача Америки — строить эту стену и латать в ней дыры. Там ходят специальные собаки и волонтёры, подбирают мексиканцев, которые полегли в пустыне от жажды и жары, лечат их и депортируют назад. Так и с границами: недостаточно один раз научиться их обозначать и думать, что теперь со всеми получится. Это не так.

Надо помнить, что в каких-то очень важных отношениях, если сказать «раз и навсегда», можно аннигилировать партнёра, то есть прекратить с ним общение. Но хорошо бы помнить, что он может и не вернуться. Это не мёртвый негр, в баскетбол он играть не пойдёт. С некоторыми людьми действительно невозможно договориться. Тогда лучше уйти из этого места и искать другое — там, где есть единомышленники, с которыми комфортно и можно что-то обсудить. Это тоже про границы.

Ещё важно экологично обращаться с собой и с чувствами, которые возникают. Многие люди не верят себе из-за большого предшествующего опыта подмены реальности и непонимания. В хорошем контакте люди сонастроены: никто не наступает другому на ноги. Танцевальные практики, куда сейчас многие ходят, хорошо обучают этому навыку. Друзья, никак не связанные с психотерапией, и клиенты, пошедшие заниматься танго, рассказывали мне об этой сонастроенности. Я сама никогда не пробовала, но там она, видимо, тоже вырабатывается долгим и тяжёлым путём, требует больших вложений.

В танце можно сойтись и разойтись, и никто никого не задерживает дольше, чем длится танец. Есть ограничения: есть танец, в котором мы можем побыть вместе. Так же и в терапии, и в любом контакте: мы договорились, что этот танец танцуем вместе, а другой я танцую с другим человеком или вообще перестаю танцевать.

— Ответила ли я тебе?
— Да, мне кажется. Я подумал, что отдельное удовольствие — когда это в ко-терапии.
— Да, да. Что ещё? Жалобы, предложения, отзывы?

— Пограничные клиенты — я имею в виду зависимых. Я работаю с зависимыми, с химически зависимыми. Меня зацепило, что в группе не больше двух пограничных. Есть какие-то особенности, как можно использовать эти штуки в терапии?
— Для меня это очень широкий, не имеющий границ вопрос, и тогда я должна безгранично отвечать. Особенности точно есть, но я не понимаю, о чём именно ты спрашиваешь. Можешь сузить, сфокусировать?

— Я испугалась, что не больше двух, а у меня их там много.
— Это психотерапевтическая группа или скорее реабилитационная?
— Реабилитационная.
— Тогда там, наверное, другая специфика работы. Я об этом мало понимаю. Я говорила о гештальт-группах, не о КПТ. Недавно читала, как реабилитологи работают с семьями зависимых: там не принято работать со всей семьёй, зависимого изолируют. А в семейной терапии или в гештальт-подходе мы никого не изолируем, потому что тогда не увидим циркулярный процесс. Если ты спрашиваешь про КПТ, я не КПТшница и не могу ответить. А про гештальт-группу могу что-то рассказать.

Я бы не брала больше двух пограничных людей, потому что боюсь, что не справлюсь: у меня недостаточно опыта. Хотя я достаточно устойчива, всё равно страшно. Мне кажется, если один, ему будет грустно и одиноко. А если двое — вдруг поженятся. Группа всегда что-то порождает: иногда это пара или ребёнок. Но лучше бы, чтобы это было что-то другое.

Книга Бада Феддера «Групповая гештальт-терапия» вышла в январе этого года, возможно, продаётся у Росса. Там есть глава о групповой работе, вообще вся книга посвящена ей. Я не помню страницу: я её переводила, поэтому хорошо помню текст, но не помню расположение по главам.

В обычной терапевтической группе почти всегда есть динамический процесс. В КПТ-группах и реабилитационных группах динамики гораздо меньше. Там есть поведенческие вещи, поэтому это не так опасно. В гештальт-группе ведущий может уделять внимание динамике — отношениям участников с ним и друг с другом. В группах, которые вы ведёте, скорее больше фокусируются на поведении, а межличностной динамики там меньше.

— Да, гораздо меньше. Скорее я даже стараюсь направить их друг на друга.
— Больно бывает?
— Да.
— Наше время истекло.
— Нет, извини, пожалуйста.