Лекция

Поскольку кто-то ещё проснётся и придёт, а вчерашнее, по-моему, во многих случаях закончилось поздновато, я попробую сделать в нашей лекционной культуре следующее. Постараюсь объединить те взгляды, которые у меня есть и которые связаны с основами гештальтерапии — скорее, с тем, что находится на границе собственно терапевтических рассуждений и философской антропологии.

Если мы занимаемся конкретным делом, то наше дело связано с тем, чтобы осуществлять вместе с человеком некоторую разыскную работу. Сейчас я чаще всего сравниваю нашу деятельность с работой частного сыщика. То, что мы делаем, можно обозначить как частные психологические расследования: мы выясняем, какие чувства у человека исчезли, почему он вроде бы всё делает, но не чувствует себя в своей жизни; почему, наоборот, не получает чего-то важного; почему самым привычным и одновременно самым избегаемым чувством оказывается, например, стыд или злость.

Человек обычно довольно нелегко попадает в состояние стыда или злости, но выйти из него не может. Просто потому, что всякое возбуждение у него останавливается именно в этой точке. Чтобы заниматься всем этим, нужно иметь какое-то представление о предмете исследования. У частного сыщика должно быть представление о человеке вообще: о том, что люди делают, что для них является ценностью, а что нет. Поэтому у нас есть некоторое предположение о том, что такое человек, хотя мы не всегда это проговариваем.

Здесь важно обозначить несколько оснований, которые для меня существенны. Когда мы обсуждали этот вопрос с Тармариабидом, обнаружилось важное философское основание, лежащее в основе наших разных взглядов. У меня в основании лежит материалистическая позиция, у него — идеалистическая. Я думаю, что это культурно обусловлено, обусловлено особенностями жизни народа и, возможно, климатом тоже. Когда зимой в основном положительные температуры, можно не особенно морочиться многими сложностями.

Есть, например, постоянная разница между северянами и южанами в отношении гостеприимства. На юге, если человека приглашают, то приглашают всерьёз: само приглашение уже является гостеприимством. После этого хозяин отвечает за гостя, специально к нему относится, многое ему позволяет. У северян другая логика: если вовремя не пригласить человека в дом, то, возможно, потом приглашать будет уже некого. Поэтому северяне склонны приглашать пусть даже абы кого, а потом относиться настороженно, присматриваться. С точки зрения южан это выглядит неприличным по отношению к гостю, которого, раз уж пригласили, надо принимать.

Вполне возможно, что есть и такая разница в отношении к идеализму. Идеализм — это, может быть, то, что можно себе позволить. Для меня же, когда я пытаюсь обратиться к себе, это скорее непозволительная роскошь. Было бы хорошо иметь такое основание для мировоззрения, я был бы рад, если бы оно у меня было.

Разница состоит в следующем. В книге Гудмена и Перлза, которая в нашем переводе называется «Теория гештальттерапии», а в оригинале носит название «Возбуждение и рост человеческой личности», обозначено первичное основание — контакт. Первично то, с чего всё начинается, то есть собственно контакт. И вот здесь проходит очень большая разница. Для меня первично есть нечто иное: первичная реальность. Хотя этот вопрос отнюдь не очевиден — первична ли реальность или первично переживание. В модели Перлза и Гудмена первично переживание.

То, как я представляю дальнейшее развитие человека, — путь отчасти скорбный. В этом смысле буддистов можно понять, и Экклезиаста тоже вполне можно сюда поместить. Потому что для возникновения сознания необходимо некоторое расщепление. Оно возникает, когда ребёнку обычно чуть больше двух месяцев, иногда раньше или позже. Я связываю это с комплексом оживления.

Комплекс оживления представляет собой первичное расщепление. Ребёнок, например, чувствует, что у него болит живот, но одновременно замечает лицо матери и реагирует на позитивный стимул. Его единство, его цельность расщепляется на две части: одна испытывает боль от живота, другая — радость от того, что видит лицо матери. Поэтому в основе сознания лежит переживание боли.

Это хорошо подтверждается многими литературными произведениями. Американский писатель Торо писал, что для многих людей жизнь и отчаяние — одно и то же, только они никому другому об этом не рассказывают. В романе Воннегута «Время трясения» много цитат, относящихся именно к этим переживаниям. В частности, он пишет, что самый весёлый писатель своего времени, Марк Твен, когда в пожилом возрасте его спросили, хотел бы он оживить кого-нибудь из своих друзей, ответил, что такая мысль никогда не приходила ему в голову, потому что это слишком ужасно. Сказал он это в тот момент, когда у него уже умерли две дочери. Среди его друзей было много людей, которых он действительно любил.

Поэтому мысль о том, что в основе сознания лежит боль, очень похожа на правду. Недаром мы отключаем сознание, чтобы получить наркоз: иначе получается слишком много боли. Конечно, первоначальный способ избавить человека от боли довольно прост — отключить сознание. Но есть и удовольствие от того, что расщеплённое наконец удаётся объединить. Иногда это расщепление приходится терпеть долго.

Люди, испытывающие друг к другу любовные чувства, какое-то время страдают от отсутствия друг друга, а потом наконец объединяются — и что-то происходит. Или человек получает одну профессию, но всю жизнь интересовался чем-то другим, например психологией. Некоторое время он работает, живёт, что-то делает, а потом объединяется с той расщеплённой частью себя, которая интересуется психологией, и снова чувствует себя интегрированным: что-то сложилось, что-то объединилось.

Поэтому удовольствие связано не с первичным бессознательным слиянием, а со вторичным слиянием — с тем, что происходит уже после расщепления и является интеграцией себя. Когда я понимаю, какой я, и позволяю себе быть таким, какой я есть.

Это можно увидеть, например, в ситуации молодой женщины, которая приходит на консультацию и говорит, что ей трудно общаться. На первый взгляд причина кажется странной и недостаточной для психотерапевтической работы: ну а кому легко общаться? Всем это бывает трудно. Но спустя некоторое время она говорит, что это переживание возникло после разрушения отношений с любимым человеком. А потом выясняется, что любимый человек — женщина, что у неё лесбийская сексуальная ориентация.

В этот момент важно, что я с этим буду делать, какова будет моя человеческая реакция. Похоже, она пытается легализовать то, чего не легализует в близком окружении. Я спрашиваю, знают ли об этом отец, мать, брат, сестра. Она отвечает, что ни с кем не говорила. Выясняется ещё масса особенностей, связанных с этой темой. Но в любом случае шаг к легализации секрета уже сделан. А если такой шаг сделан, у человека становится меньше напряжения, меньше дезинтеграции. Есть кто-то, кто помогает воспринять эту отвергнутую часть и как-то вернуть её человеку.

Или другой случай, тоже связанный с легализацией. В группе был молодой мужчина, около тридцати лет. Его основная трудность состояла в том, что ему было тяжело обсуждать с группой и вообще с кем-либо, что он убийца. Он снайпер, ездит в разные горячие точки и действительно там убивает людей. Он совершенно не знает, как другие люди к этому отнесутся.

Здесь важно отнестись к этому так, как ты на самом деле относишься: испугаться, если страшно. Очень легко пойти ложным путём — начать осуждать: «Какой мерзавец, людей убивает». Или, наоборот, оправдывать: «Да ты наш хороший, ничего страшного, всякое бывает, ну пошёл пострелял». Очень трудно найти адекватный путь, который помогал бы человеку справиться с его ситуацией, с тем расщеплением, которое он терпит.

Или женщина-адвокат, которая регулярно напивается в туалете, потому что открыто пить ей неудобно. Дикая картинка. Или мужчина, которого жена застала за мастурбацией. Он испытывает бешеный стыд, отказывается от ребёнка, покидает семью, уходит в довольно жёсткую религиозную систему, теряет работу, квартиру, специальность и много лет где-то существует на задворках жизни, потому что считает себя страшным извращенцем.

Или женщина, которая с сильным рефреном рассказывает ситуацию, до сих пор её пугающую: когда она играла с двоюродным братом в доктора. Она говорит: «Если бы отец узнал...» Я спрашиваю: «Что было бы?» Она отвечает: «Убил бы. И меня убил бы, и его, конечно, убил бы». Действительно, жалко человеческую жизнь: за какое-то мелкое детское развлечение взять и убить. Что это такое?

У нас очень много совершенно неадекватных, несуразных вещей. Мы пытаемся какими-то костылями вернуть жизнь в рамки, которые давно устарели. Всё это вызывает отчаяние. И в этом смысле слова Торо о том, что жизнь и отчаяние для многих людей — одно и то же, только об этом нельзя никому рассказывать, для меня очень важны.

Поэтому одна из целей — интеграция: уменьшение напряжения, связанного с расщеплённостью, уменьшение боли от этой расщеплённости. Одна из гипотез о том, как работают наркотики, на мой взгляд, достаточно подтверждена, хотя граница между психикой и организмом здесь очень сложна. Мы постоянно ощущаем некоторый болевой фон, потому что есть клетки, которые сообщают о своей деформации. Я сейчас сижу на стуле — от этого идёт болевой фон. Нога лежит на ноге — от этого тоже идёт болевой фон. При употреблении наркотиков мы наконец избавляемся от этого фона: всё отключено, великолепно.

Но боль, по крайней мере в небольших дозах, точно связана с возбуждением. И, возвращаясь к «Возбуждению и росту человеческой личности», что я могу отслеживать? Путь возбуждения. Потому что это возбуждение может быть остановлено на разных этапах. В конце концов оно может осуществиться как некоторый поведенческий акт, как акт контакта с чем-то. Я могу что-то получить: съесть что-то, пойти гулять или, как я уже сказал, лечь и заснуть прямо на сцене. Есть много возможностей осуществить поведенческий акт.

Важно, что эти поведенческие акты в основном относятся не к области нужды, а к области потребностей. Иначе говоря, наши нужды безоговорочно удовлетворены. Я надеюсь, что никто в зале не сидит, испытывая дикую боль в мочевом пузыре оттого, что надо дойти до туалета. Если такое возникнет, скорее всего, вы это осуществите.

Не будете, как Тихо Браге, датский астроном. Сейчас много говорят о Дании — это как раз к слову. Тихо Браге умер от разрыва мочевого пузыря на королевском приёме в его честь, потому что отойти в туалет ему было неудобно. Я надеюсь, мы до таких астрономических высот не поднимемся и сумеем с этим как-то справиться.

Это нужды, и они у нас в основном удовлетворены. У нас достаточно энергии, чтобы выживать в этих условиях. Найти хлеб несложно, найти место, где можно поспать столько, чтобы почувствовать себя выспавшимся, тоже возможно. Хватает воздуха, тепла. То, что относится к нуждам, удовлетворено.

А вот то, что относится к потребностям, — это способ разрядиться. Потому что большинство того, что мы делаем, конечно, нам не нужно. В этом смысле гештальттерапия и психотерапия — ненужное направление. Так же, как не нужны литература, театр, кино, учёба и масса других вещей. Вообще весь культурный слой не нужен.

Возможности на самом деле очень велики. Организуя себе разнообразные трудности и сложности, мы пытаемся хоть как-то интегрироваться, исхитриться, обмануть своё ограничение, связанное с тем, что все люди вокруг недостойны моей любви, а мне нужно найти кого-то, кто её достоин. Соответственно, придумывается очень сложная драматическая история, которая может быть удовлетворена только через смерть или ещё каким-нибудь таким способом.

Дальше — по поводу возбуждения. Эта энергия может быть блокирована на разных этапах, и мы приучены справляться с разными интенсивностями. Наши внутренние сети не перегорают при разной интенсивности. У кого-то возбуждение должно быть очень небольшим, чтобы человек мог разумно с ним справляться; у кого-то оно может быть достаточно интенсивным, и человек всё равно с ним справится.

Но в любом случае возбуждение может быть где-то остановлено. Чаще всего оно останавливается за счёт каких-то идей, воспитания или привычек. После того как возбуждение остановлено, возникает чувство. Например, если возбуждение останавливается достаточно рано и рассеивается, мы имеем просто тревожный фон. Если мы не можем сдерживаться, этот фон захлёстывает и постепенно дорастает до переживания ужаса, то есть переживания, не направленного на какой-то объект.

Если нам всё-таки удаётся обнаружить причину, чего бы нам бояться, после этого появляется шанс получить злость. Иначе говоря, мы можем начать злиться на этот объект, как-то его атаковать. Для части людей злость является самой привычной остановкой: они, как на линии метро, привычно выходят на этой станции и привычно злятся.

Но можно и не злиться, можно ретрофлексировать агрессию: решить, что она нехорошая, непривычная, и перевести эту же злость, например, в стыд. Есть люди, которые постоянно стыдятся и смущаются; как правило, это достаточно агрессивные люди. Вы знаете, например, описание заикания: человек перебивает себя, чтобы не перебивать окружающих. Заика слишком агрессивен для контакта и поэтому предпочитает перебивать себя. По крайней мере, это одно из описаний.

Терпеть возбуждение в виде стыда оказывается гораздо выгоднее, чем отпустить его на свободу. Если возбуждение отпускается на свободу, я не могу его контролировать. В общем, все чувства — это остановленные действия, некоторые остановки на пути возбуждения. Само возбуждение не предназначено для чего-либо. Раньше, когда я начинал заниматься гештальтом, я думал, что оно предназначено для того, чтобы что-то возбуждать. Ничего подобного: возбуждение просто есть внутри, а дальше как-то ориентируется на что-то во внешнем мире.

Человек может постоянно ориентировать своё возбуждение на объекты, которые слишком велики или слишком недоступны. В этом смысле он следует известной истине о том, как быть неуспешным: нужно ставить себе невыполнимые задачи. То, что он пытается сделать, всё время оказывается больше того, что он реально может сделать. Либо, наоборот, он постоянно преуменьшает или чересчур дробит эти задачи. Его поведение в окружающей среде оказывается неадекватным.

Здесь мы переходим к тому, что может быть обозначено как ситуация и как поле. Как я сейчас понимаю то, что касается поля, в рамках вполне материалистических перспектив для меня важны следующие вещи. Прежде всего, поле всё равно непонятно в полной мере. У меня нет инструмента, посредством которого я мог бы его охватить. Но ничего страшного в этом нет: понятие поля совершенно неясно и в физике. Речь не о каком-то мистическом поле, а о том самом, в котором магнитные опилки располагаются по силовым линиям. Сказали «силовые линии» — и вроде всё объяснили. Но что это такое, из чего сделаны эти силовые линии? Дальше идёт колоссальное исследование, которое всё равно не даёт представимой картинки того, что такое поле.

Понятие поля вообще непредставимо, это некоторая данность. Для себя я метафорически сравниваю поле с интернетом — тогда многое становится понятнее. Где интернет? Могу я его как-то охватить? Легко: я туда вошёл — и вот я в интернете. Точно так же и поле: вошёл я в контакт с другим человеком — и мы уже в поле.

Если младенец с детства входит в контакт с другим человеком, он оказывается в этом поле. А если с его интерфейсом что-нибудь не так, если голова сильно поломана, он может не войти в контакт с полем. Он может не войти в него и в том случае, если ему не встретится другой человек, даже когда все остальные биологические потребности удовлетворены. Есть случайный эксперимент, на который ссылаются многие авторы; я уже забыл, где и когда он был описан. Младенцев поместили в автоматизированный детский дом, где их воспитывали практически без участия человека. И дальше происходило следующее: где-то в возрасте от шести месяцев до года младенцы обычно умирали от апатии. Система, связанная с тем, чтобы как-то ориентировать своё поведение, не выстраивалась.

Слишком многое в нашей регуляции действительно регулируется через поле. Интернет реален или нет? Конечно, реален: подключился — и он есть. В этом смысле поле тоже вполне реально. Я разговариваю с вами и имею некоторое количество точек контакта. Вы что-то из моих слов услышали, поняли, заметили, естественно, по-своему обработали. Возможно, это как-то отразится на ваших следующих контактах с другими людьми. Таким образом, моё воздействие сейчас каким-то способом меняет поле, и присутствие каждого человека тоже его меняет.

Это другая реальность: у нас есть физическая реальность и есть реальность поля. В соответствии с этой реальностью поля мы как-то ориентируемся. С одной стороны, она связана с физической реальностью, с другой — автономна. Автономна по определению, потому что поле связано с физической реальностью только через наше поведение.

Когда мы сидим здесь, в этом зале, практически нет ни одного объекта, который мы видим глазами и который прежде не был фантазией какого-то человека. Нет ни одного объекта внешнего мира, который не был бы объектом внутреннего мира другого человека. В этом смысле поле не только в нашем контакте, оно вокруг нас. Например, чтобы закрепить микрофон на железке, какой-то человек положил туда картонку. Он вырезал её из какой-то коробки, скорее всего, из коробки с тортом. Любой маленький фрагмент — это послание: «Я здесь был, я это делал». Я уж не говорю о более сложных посланиях. Здесь столько объектов, которые раньше были фантазиями, какими-то импульсами. То, что касается поля, уже произвело диффузию во внешний мир и очень сильно его изменило. В большинстве своём мы сталкиваемся с тем, что является, по сути, объектами внутреннего мира других людей.

В этом смысле можно, конечно, навлечь на себя недовольство верующих и читать Библию. Надеюсь, обойдётся без каких-то крайних мер. Наверное, завершая эту несколько печальную и сумбурную лекцию, хочется найти в этой картинке хоть что-то оптимистическое, потому что она получилась несколько безнадёжной.

Единственное оптимистическое здесь — то положение, за счёт которого, по-моему, как раз Перлс и Будман как-то примирили потери, связанные со многими вещами. Обычные социальные ценности часто вообще не являются ценностями, потому что для ценности важно, чтобы был кто-то, кто оценивает. Например, когда на даче шёл ремонт, среди разных объектов там обнаружился какой-то портрет, возможно, XVII века. Но для строителей он не был ценностью, поэтому они сбили его без особого внимания. Потом я его откуда-то вытащил. Если у ценности нет владельца, то она не ценность, какой бы безумной ценностью она ни была.

В этом смысле релятивизм очень сильно уничтожает многие ценности. Но есть следующий бонус: вообще-то времени нет. Время — только психологическое понятие. В реальности есть разные скорости у разных объектов, которые как-то меняются, распадаются, двигаются куда-то и так далее. А время — это понятие, включённое в поле.

И это очень обнадёживает: всё, что есть, есть в данный момент. Оказавшись в нём, можно как-то получить всё, потому что всё уже есть в этом. Оно не где-то там, а просто здесь. Конечно, это слабое утешение: получить можно, но обычно мы как-то не получаем. Не получаем за счёт того, что надеемся получить что-то в будущем. Одно отодвигаем в будущее, другое, третье. Вот и окончание лекции тоже всё время двигаем в будущее. Нет, всё закончилось. Спасибо.