Эмоциональная регуляция от тревоги к любопытству

Уважаемые коллеги, мы начинаем сегодняшнюю лекцию в Таниконецке. У неё нет определённого названия, и, возможно, в этом её особенность. Когда мы с Аней готовились, говорили о разных вещах, и в лекции тоже будет несколько тем. Но они дополняют друг друга и с разных сторон описывают одно явление. Это вызывает много любопытства, интереса и тревоги: тревоги о том, как у нас получится поговорить, и любопытства о том, как всё это сочетается.

Наверное, лекция будет про любопытство, тревогу, вызовы, про то, как мы реагируем на то, что к нам приходит, как адаптируемся, приспосабливаемся, регулируем своё эмоциональное состояние. В Киштайке мы много говорим про эмоции и эмоциональное состояние, и сегодня тоже будем об этом говорить. Если у вас будут вопросы по ходу лекции, пожалуйста, задавайте их: тогда будет ощущение, что вы тоже участвуете в процессе, а не только мы.

Доброе утро. Я, на самом деле, не знаю, с чего начать лекцию. Когда мы с Максом разговариваем, всё идёт гладко: много интереса, мы задаём друг другу вопросы. А когда садишься читать лекцию, что-то куда-то уходит. Но мне всегда проще начинать сначала, а сначала — это всегда детство.

Сначала есть некоторый хаос, который возникает у ребёнка, когда он рождается. Ещё нет ни любопытства, ни, в общем, психики; нет и естественных потребностей. Но через какое-то время маленький человек растёт, и те, у кого есть дети или возможность наблюдать за ними, знают, как ребёнок в определённый момент начинает всё тянуть в рот, в нос, пробовать, лазить, ковырять, ползать, заползать и совершать всякие неудобные для родителей движения. Это и есть любопытство — своего рода неудобное действие.

Во многих культурах любопытство может социально порицаться. Говорят: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». В русских народных сказках есть целый блок сюжетов, где герой или героиня обязательно оказывается в ситуации, когда нельзя заходить в какую-то комнату. Говорят: нельзя заходить, а он берёт и заходит — и дальше начинает всё происходить. Мне хочется поговорить именно об этом феномене любопытства. Это то, что сейчас меня точно интересует: как мы во взрослом возрасте останавливаем этот процесс, как не развиваемся, останавливаем все переживания и оказываемся в стагнации.

Конечно, это зависит от того, как мы привыкли с этим обращаться. Когда я, взрослый человек, прихожу в новое место, где есть новые люди, попадаю в новую ситуацию, я могу реагировать двумя способами. Либо любопытством: трогать, хватать, интересоваться, задавать вопросы, пробовать на вкус. Либо я пугаюсь: замораживаюсь, останавливаюсь, ничего не делаю. Тогда останавливается вся энергия.

Если вы понаблюдаете за собой в страхе, то увидите, что плохо чувствуете тело, плохо понимаете, где находитесь. Попадая в новую ситуацию, начинаете думать: «Господи, что я тут вообще делаю? Кто все эти люди? Почему они такие другие, чужие, злые, непонятные, неинтересные?» Возникает много разных мыслей. И если в этот момент не обнаружить какую-то реальность, не ощутить своё тело, не понять, где вы находитесь, не заметить, что вокруг есть люди, которые, возможно, напуганы так же, как вы, — трудно как-то отреагировать.

Но даже если вы сможете кому-то признаться в своём страхе, энергия получит выход вовне. Тогда возникает любопытство, и вы можете развиваться среди других людей, находить для себя что-то интересное и полезное. А если остаться внутри этого состояния, то энергия как будто аннигилируется вовнутрь. Те, кто учатся на второй ступени, знают, что аннигиляция вредна для организма.

Важен сам выход этой энергии. Если взять работу с травмой, человеку, пережившему травму, важно дать выход переживанию. Младенцу, когда он пугается, важно прокричаться. Мы, взрослые люди, не всегда можем кричать, но можем немного покапризничать, на что-нибудь пожаловаться, и это тоже будет хорошим выходом. Тогда возникает любопытство, в котором можно обнаружить разные новые и интересные для себя вещи. Эта новизна перестаёт пугать, и вы начинаете осознавать свои переживания, новые эмоции, получать новый опыт.

Как Аня уже сказала, мы часто попадаем в сильные эмоциональные переживания, и у человека есть много способов с ними справляться. Есть условно хорошие способы, а есть не очень хорошие. Один из не очень хороших способов — отреагирование. Это когда человек очень сильно погружается в эмоцию, она его несёт, он попадает в поток переживания и плохо понимает, что с ним происходит. Он просто действует.

Такое состояние, когда человек погружается в эмоцию и не имеет возможности понимать, что с ним происходит, часто называется аффектом. Аффект — это очень сильное эмоциональное переживание с высокой интенсивностью и низкой точностью. В таком состоянии мы можем наворотить всяких дел, потом раскаиваться и испытывать стыд. Иногда аффективное отреагирование связано с пограничной ситуацией: нам кажется, что все отношения разрушаются и ничего уже не будет так, как прежде. Это сложное и опасное состояние, из которого потом трудно выйти, трудно ассимилировать его в своей жизни и вернуться.

Другой не очень хороший способ — подавление. Тогда переживание уходит на уровень тела, происходит соматизация. Это тоже не лучший вариант. Но есть и хорошая новость: существует психическая переработка. Чтобы иметь возможность ею заниматься, мы, собственно, здесь и находимся, потому что вся психотерапия, как мне кажется, направлена на развитие этой способности. Можно переживать эмоции, эмоционально реагировать, но при этом не становиться рабом своих переживаний. Не быть как лошадь, которая несётся, закусив удила, и неизвестно, куда эти эмоции нас приведут.

В западной традиции есть термин «майклмас». Его часто переводят как «осознавание», но это не совсем так. Скорее, это памятование: памятование о том, что осознавание необходимо. В какой-то момент нужно включить внутренний голос, который скажет: «Вот сейчас неплохо бы тебе начать осознавать». Это связано и с тем, что называют «наблюдающим телом»: когда у меня есть возможность наблюдать за собой, выходить в некоторую третью позицию.

Конечно, у сильно просветлённых людей осознавание как будто разлито по всему полю опыта, всё время что-то осознаётся. Но поскольку мы не настолько просветлённые, нам приходится себя тормозить и говорить: «Давай начни осознавать». Ещё одна важная вещь в восточных традициях называется вниманием. Внимание — не то же самое, что концентрация, хотя они связаны. Белл когда-то хотел назвать свою терапию концентрационной, потому что речь шла о концентрации, внимании, сосредоточении. Но не назвал, потому что в период Второй мировой войны это вызывало негативные коннотации.

Внимание — это способность длить осознавание. Мы можем что-то на мгновение осознать, а потом перестать осознавать, и пользы в этом будет немного. Внимание и концентрация делают осознавание протяжённым процессом. Например, я могу длительное время сохранять контакт с неприятными переживаниями. Это большая способность, потому что обычно, столкнувшись с чем-то неприятным, мы предпочитаем об этом не думать: зачем причинять себе неудобство? Но осознавать себя и свои переживания в этот момент трудно. Способность длительно сохранять осознавание и есть способность концентрироваться.

Получается, что для эмоциональной регуляции нам необходимы осознавание, памятование и внимание. Они нужны ещё до того, как я вступаю в отношения или начинаю что-то прояснять с другим человеком. Если мы мало себя осознаём, то похожи на лошадь, которая куда-то несётся. Осознавание позволяет понять, что мы не лошади. Памятование напоминает: раз я не лошадь, неплохо бы её оседлать. А концентрация даёт возможность ею управлять — если у нас есть навык и опыт. Лошадь здесь, конечно, метафора наших эмоций. Тогда нас несёт не туда, куда несёт, а мы движемся туда, куда нам необходимо.

Если всё-таки говорить о любопытстве к новому опыту, то чудесно, когда мы осознали, запамятовали, сконцентрировались, а затем идём и получаем этот новый опыт. Тогда мы открыты ему, как любопытные дети, но уже можем этот опыт куда-то приложить, и он будет нам полезен. Возникает чувствительность к тому, сколько опыта взять, как с ним обойтись. Не нужно брать всё сразу: можно сначала рассмотреть, а потом уже принять новую идею или мысль.

Потому что по привычке, конечно, хочется всё обесценить и сказать: «Какая-то фигня». Например, вчера я пришла в этот зал, увидела высокие потолки, зеркала, много стульев, баннеры — и подумала, что не привыкла к такому пространству. Хотя конференция не первая, люди всегда приходят. Но я посмотрела на зал и подумала: «Господи, это какой-то гараж, что ли?» Мне это всё не понравилось.

Но, зная себя и то, как я умею быстро решить, что мне всё не нравится, выскочить и ничего не получить, я затормозила, остановилась и подумала: вот же люди, которых я знаю, вот организаторы, вот конференция. Просто зал другой, и это действительно по-новому. Я до сих пор не привыкла: сейчас смотрю на вас, и мне кажется, что вас мало, хотя я точно знаю, что это не так. Просто зал большой. Мне интересно, как всё будет. Кажется, сегодняшняя встреча отличается от вчерашней: люди как будто мягче, с заинтересованными лицами — или раздражёнными, я плохо вижу.

Когда я стагнирована, заморожена, когда у меня есть негативный опыт встречи с новым, я могу себя остановить. Такой опыт есть, наверное, у большинства людей: тревожные матери, которые никуда не пускали, говорили: «Куда ты? Не ходи, там змеи, я тебе сказала». А хочется. Такая остановка уже была. Если я буду опираться на старый опыт, в котором мне мгновенно грозит опасность, я могу застыдиться, пораниться или со мной ещё что-то произойдёт, то, конечно, я себя остановлю. Я не дам себе возможности остаться. Но когда я это осознаю, как-то памятую и остаюсь внимательной, тогда я могу быть открыта новому опыту.

Мне очень нравится, что ты назвала это замораживанием. Потому что, сталкиваясь с чем-то новым, мы действительно часто останавливаем поток переживаний, замораживаем его, ставим на паузу, потому что думаем: этой новизны слишком много, чтобы дать себе возможность её переработать.

Новизны действительно бывает много. Некоторые люди не могут переживать это множество новизны. Это очень часто бывает в терапии. Мы понимаем, что ситуация сложная, интенсивная, и это не просто отдельная ситуация: она погружена в контекст моих отношений, в контекст моей индивидуальной истории. Это важно, потому что тогда мы видим, что ситуация окрашена другим фоном. Если говорить понятиями фигуры и фона, то сложные переживания — это фигура, а контекст жизненной истории и отношений — фон, который либо поддерживает, либо не поддерживает.

Третий важный компонент — возможность сохранять процессуальное мышление: представление о том, что происходящее со мной сейчас не является крайней точкой моей жизни. Сложная ситуация, ситуация новизны, может развиваться. Даже если прямо сейчас у меня не получается разрулить её так, как хотелось бы, я смогу вернуться к ней в следующий раз. Отношения всё равно каким-то образом сохраняются, и остаётся ресурс что-то ещё сделать.

Например, если посмотреть на какую-то ситуацию задним числом, то в конце дня высокий, большой, пустой зал может стать менее пугающим и даже чуть более тёплым. Это иллюстрирует способность сохранять процессуальность. Вещи, которые мы воспринимаем как неизменные, на самом деле меняются, всё очень подвижно. Поставить на чём-то окончательную точку довольно сложно, потому что всё изменяется. И в этом смысле процессуальное мышление даёт много ресурсов.

Получается, три пункта: осознавание, стабилизация и процессуальное мышление. Отношение к прошлому здесь соединяется с процессуальным мышлением, а само осмысление как будто обращено в будущее. Смысл прошлого можно понять только из будущего. Мы можем придавать событиям значение прямо сейчас, но чаще значение настоящим событиям становится доступно из будущего, когда появляется больше информации. Прошлое структурируется будущим. Это позволяет держаться на плаву, не погружаться полностью в сложные переживания, не терять голову, не задыхаться под водой.

Когда я сегодня думала об интересном опыте, я вспомнила одно своё переживание. В подростковом возрасте мы ходили купаться на карьер, и там я пару раз чуть не утонула: меня выталкивала подружка. Об этом я совершенно забыла, просто в какой-то момент решила, что не умею плавать, и перестала плавать. Я вообще не очень люблю купаться, могла зайти в детский бассейн или на карьере — и всё.

А потом я пошла на аквааэробику. Те, кто был на аквааэробике, знают, что там многое делается на глубине. И вот, увлёкшись занятием, я вдруг осознаю себя посередине бассейна, плавающей. Конечно, у меня была палка, какие-то приспособления, я была экипирована так, чтобы не утонуть. Но я вдруг обнаружила себя посреди бассейна и продолжающей выполнять упражнения.

Это был странный опыт: головой я понимала, что у меня есть все эти приспособления, но тело испугалось, потому что вспомнило прошлый опыт. А психика не понимала, что делать: то ли последовать за телом и попробовать утонуть со всем этим обмундированием, то ли довериться голове. Когда я подплыла к бортику, я поняла, что всё в порядке, что мне уже сколько-то лет, вспомнила тот опыт и вернулась в реальность. С тех пор я не то чтобы плаваю, но на самом деле уже как-то могу плавать.

Это важное возвращение. Мы можем быть захвачены разным опытом — телесным или психическим. Но важно умение осознавать происходящее и способность в этот момент замедлиться, не бросаться сразу в привычные реакции. Люди, которые давно ходят в терапию, уже сталкивались с тем, что привычно реагировать по-старому, но по-старому уже не хочется, а по-новому пока непонятно как. И это место замедления очень важно.

Когда вы выбираете мастерскую, смотрите презентацию, слушаете эту лекцию или приходите в новый зал, важно дать себе возможность замедлиться, оглядеться, осмотреться, понять, где вы, что вы хотите и что с вами происходит. Это важный процесс.

В конце прозвучал вопрос о том, откуда информация, что первый пункт связан с буддизмом. Было сказано, что, кажется, об этом написано в «Путешествии в мечту»: какое-то время человек провёл в монастырях, возможно, был на ретрите. Интенсивы, о которых шла речь, считаются похожими на буддийские практики. Упоминался Джин Симпсон: у него точно было какое-то отношение к буддизму, он ему симпатизировал, хотя, как было сказано, «не пришёл в дзен».