Отношения в сообществе конкуренция и сотрудничество

Доброе утро, коллеги. Сегодняшняя лекция называется «Сообщество, конкуренция и сотрудничество». Пока я ехал, мне хотелось назвать её «Твари дрожащие» или «Право имеем», но коллеги сказали, что научное название будет лучше.

Мы продолжаем разговор, который начался вчера в мастерской и потом продолжился за столом. На эту тему трудно остановиться: я наверняка буду повторяться в каких-то моментах. Поэтому, если я слишком уйду в теорию, возвращайте меня к тому, что происходит между нами, к конкретному материалу.

Слова «конкуренция» и «сотрудничество» для меня неразрывно связаны с одной из самых больших идей, появившихся в психологии и вообще в описании человека, — с идеями Дарвина. После путешествия на корабле, наблюдая, как меняются виды и как устроена эволюция, он пришёл к мысли, что её движущими силами являются естественный отбор и борьба за существование. Вокруг этого и строилось понимание: внутривидовая конкуренция — за ареал, межвидовая — за ресурсы, за место под солнцем.

Эта идея быстро захватила умы. Многие увидели, что мы находимся в непрерывном противоречии и борьбе друг с другом. Почти сразу появились социальные теории, в том числе теории социального дарвинизма: общество разделено на группы и классы, между которыми идёт непрерывная война, а наиболее сильные в итоге подавляют остальных. Мы до сих пор пожинаем последствия этих идей.

Но в биологии довольно скоро стали замечать другую вещь. Самые энерговооружённые, зубастые, гигантские виды — саблезубые тигры и другие красивые, сильные, харизматичные существа — почему-то исчезают. А выживают воробьи, тараканы за печкой, муравьи. Непрезентабельные, на первый взгляд, виды существуют миллионы лет, тогда как амурские леопарды оказываются в Красной книге.

Биологическая мысль постепенно повернулась к исследованию сотрудничества. Выяснилось, что устойчивость вида определяется не только его силой и способностью конкурировать, а способностью найти свою нишу, максимально развить в ней свои возможности и вступать в кооперацию с окружающими существами.

Конкуренция бывает разной. Самая простая стратегия — стратегия уничтожения: лучше убрать конкурента, занять его место. Но если ты занял чужое место, дальше может оказаться непонятно, что ты можешь предложить сообществу, в которое пришёл. Другая стратегия — расширять поле деятельности, добавлять что-то новое. Тогда человек не просто вытесняет другого, а находит собственное пространство и чувствует себя в нём устойчивее.

В сообществе часто возникает фантазия: если конкурент исчезнет, я займу его место, приведу за собой людей. Но не факт, что эти люди потом пойдут за мной. Важно знать собственные отличия: что я могу делать не вместо другого и не против него, а рядом с ним, вместе с ним. Тогда можно творчески разговаривать, создавать что-то общее.

Конкуренция особенно остро переживается там, где возникает много уровней и групп: первая группа, вторая, третья, четвёртая, пятая. С одной стороны, чем больше людей, тем больше конкуренции. С другой — появляется возможность учиться у большего количества людей и вступать в большее число связей.

Иногда этот опыт складывается очень рано. Старшему ребёнку часто говорят: «Уступи сестре, ты умнее, ты старше. Помоги ей, чтобы у неё получилось». И потом, уже во взрослом возрасте, человек может чувствовать, что всегда должен уступать, предлагать, помогать, даже если пытается строить отношения на равных. Тогда появляется ожидание: дайте мне место, дайте медаль, скажите, кто должен быть впереди. А когда этого признания не происходит, возникает обида. Хотя, возможно, люди вокруг вполне способны сами обеспечить себе место и признание.

В такой ситуации важно спрашивать себя: за что я конкурирую, с кем конкурирую, зачем мне это нужно и как именно я это делаю. Это то, что мы называем творческим приспособлением. С одним человеком я, вероятно, буду конкурировать, а с другим — сотрудничать. А иногда и с тем же самым человеком в одном процессе я конкурирую, а в другом сотрудничаю.

Сотрудничество даёт возможность благодарности — чувства, о котором часто забывают. Можно сказать: «В этом проекте у нас было хорошо. Спасибо». Это означает признать другого: не «я лучше тебя» и не «ты лучше меня», а то, что у нас есть общие возможности и что-то получилось благодаря нашей связи.

Есть несколько биологически запрограммированных первичных реакций на сложную ситуацию, когда невозможно не действовать. Они срабатывают очень быстро, за доли секунды. Один из вариантов — движение к объекту. Если кто-то угрожает мне или занимает моё место, я могу пойти на него. Обычно это происходит, когда я мгновенно чувствую себя сильнее этого объекта.

Но движение к человеку не обязательно означает нападение или стремление победить. Можно подойти к тому, с кем трудно, немного замедлиться и попытаться понять спектр собственных эмоций. Если этот человек важен и вызывает сильные чувства, то в отношениях с ним наверняка есть не только раздражение или конфликт, но и позитивная сторона.

Тогда первым шагом может стать обозначение связи: «Мы с тобой как-то связаны, и для меня это важно. Я хотел бы сохранить эту связь, несмотря на сложности». После этого можно говорить и о самой сложности. Возникает баланс между признанием ценности отношений и обозначением того, что в них не получается. В таком пространстве становится возможен диалог.

Диалог, кажется, вообще единственное возможное средство, чтобы не застревать в молчаливой конкуренции и обиде. Я знаю яркий пример из школы: после лекции приглашают к обратной связи, спрашивают, есть ли вопросы, замечания, переживания. В ответ — молчание. А потом в анонимной обратной связи пишут: «Это было ни о чём», «Мне не понравилось», «Я не услышал того, чего хотел».

Но когда человека приглашали к разговору, он говорил, что у него нет никаких чувств и замечаний. Если он не выходит в диалог, у другой стороны нет шанса что-то объяснить, измениться, услышать, что именно раздражает и не понимается. А спустя много лет вдруг выясняется: «Ты помнишь, в 2009 году между нами что-то было? Я до сих пор это держу в голове». Хотя это можно было прояснить раньше.

Возможность заявить о себе, сказать: «Я хочу с тобой сотрудничать» или «Я делаю вот это, заметь меня», — как будто не всегда внутренне разрешена. Можно получить профессию, сертификат, формальное подтверждение квалификации, но не получить принятия. Потому что с коллегами всё равно нужно договариваться, предъявляться, занимать место.

Признание в значительной степени можно получить только от коллег. Если клиент сегодня пришёл довольный сессией, терапевт думает: «Я классный терапевт». Если завтра клиент недоволен — возникает ощущение: «Всё, я больше не буду работать в этой сфере». Поэтому важно идти к коллегам, в том числе к тем, с кем есть конкуренция. В одном проекте мы можем соперничать, а в другом — получить друг от друга поддержку.

Баланс между конкуренцией и сотрудничеством тесно связан с самооценкой. Даже когда всё прописано, обозначено, когда есть ясная схема того, как следует действовать, человек всё равно может попасть в состояние «я не окей». Вариантов оказаться в этом переживании огромное количество, и иногда требуется терапия, чтобы возможность чувствовать себя достаточно хорошим вообще появилась.

Когда-то меня впечатлила фраза Бронислава: «Человек без ноги — не инвалид, он просто человек без ноги». Инвалидность может быть не только физической, она может переживаться очень по-разному. Кто-то чувствует себя неполноценным, потому что у него нет своей квартиры. Кто-то — потому что не замужем. Кто-то — потому что не хочет иметь ребёнка или не имеет его. Человек может постоянно переживать, что с ним что-то не так. Таких вариантов очень много.

И всё это не исчезает оттого, что появились новые правила, схемы, семейные терапевты или убедительные концепции. Мы всё равно сталкиваемся с собственным переживанием недостаточности и нуждаемся в отражающем другом, который поможет увидеть себя иначе.

В какой-то момент терапевт может почувствовать, что у него уже достаточно знаний, клиентов, опыта, а тот, кто его учил, перестал быть безусловно значимой фигурой. Тогда начинается своего рода нарциссический бой: кто теперь я — тот, кто имеет право, или просто тот, кто что-то имеет? И эти качели между «я право имеющий» и «как будто бы нет» могут быть очень сильными.

Именно поэтому так важна возможность взаимного признания и сотрудничества. В поле гештальт-подхода это тоже заметно. Когда-то мне казалась притянутой идея, что поле гештальт-подхода разворачивается в ДКЛ — динамической концепции личности. Учителя нас чему-то учат, а мы не сразу понимаем, чему именно. Вдруг Саша Материков стал говорить о том, что в этой динамической концепции есть разные части: невротическая, нарциссическая. Если разворачивать поле гештальтерапии через ДКЛ, то в нём есть и шизоидный концепт — программа НГИ с прописанными статусами, правилами того, как всё должно происходить, и сертификационными требованиями. Там всё кажется довольно простым и понятным.

Если я психолог или врач-психотерапевт, даже если я не отношусь к программе, то каковы мои возможности, позиции и права в отношении клиента? Более того, даже если я не психолог, а, например, член программы «12 шагов», то в рамках этой программы я всё равно могу быть специалистом. И тогда вопрос тот же: каковы мои возможности и притязания по отношению к человеку, которому я помогаю?

Мне кажется, что, если я позволяю себе занять терапевтическую позицию, быть рядом с клиентом и у меня есть некоторое избыточное видение по отношению к нему, я вижу его ситуацию шире, чем он сам, — и если я честно трачу время на работу с его проблемой, то я имею право ему помогать. Более того, если честно сказать человеку: «Я буду с тобой в команде в борьбе с этой проблемой, с этой ситуацией», — этого уже много. Пусть я не самый образованный человек и не всё знаю, но нас уже двое.

С двумя людьми очень сложно справиться: один поддерживает другого, один может удерживать процесс, пока другой захлёстнут эмоциями. Один может со стороны услышать: «Ты сейчас переполнен эмоциями, подожди, не торопись». Если по-честному, то у каждого человека, который готов стоять рядом и работать, есть право быть с клиентом. Не в смысле: «Теперь я всё решу», а в смысле: «Я рядом. Я не знаю, решится это или нет, но мы теперь команда, мы вместе движемся в этом отношении».

Поэтому возможна любая поддержка, в том числе работа с друзьями или бесплатными клиентами. Странно брать много денег, если у вас нет компетенции и соответствующих сертификатов. Но работать бесплатно, пробовать в рамках учебного процесса, нарабатывать навыки — конечно, можно. А если вы продвинулись в каком-то вопросе, изучили его и понимаете, что у вас есть информации больше, чем у клиента, то почему нет? Можно сказать: «Я изучил этот вопрос и готов стоять рядом с тобой, быть с тобой командой, быть твоим терапевтом». Я считаю, это вполне достаточное основание для доверия друг к другу.

Что касается программы НГИ и поля гештальтерапии, то вся программа посвящена тому, что для превращения обычного человека или психолога в гештальт-терапевта нужно пройти определённый путь ассимиляции опыта. И этот путь происходит под взглядом коллег, которые понимают больше. Поэтому там прописаны статусы. Если открыть сайт НГИ, там очень чётко определено, кем можно быть на первой ступени и что человек может делать, кем можно быть на второй ступени. Мы работаем в гештальт-подходе, нарабатываем навыки, работаем с инструкторами, под наблюдением тренеров и супервизоров.

Вы можете обозначаться как гештальт-терапевт и получить сертификат, если докажете, что действительно работаете в гештальт-подходе и являетесь гештальт-терапевтом. Это связано в том числе с психической безопасностью. Но есть и другая часть — демократическое человеческое отношение, принятие. Например, я могу говорить о принятии, могу быть с вами в контакте, и это не лишает меня возможности с вами гештальтировать.

Иногда возникает идея, что, пока я ещё не доучился, я могу общаться с человеком только сверху или вообще ничего не могу делать. Нет, это устроено немного иначе. Разные статусы не столько запрещают мне быть с вами в контакте, сколько помогают оценить, на что я вправе претендовать в работе. Не просто сказать: «Катя, слушай, что мы сделали? Ну, я не знаю». Это мы с вами должны оценивать вместе. Но многие проскакивают эту часть и сразу лезут в сущность, начинают что-то навязывать.

Это терапевтически важная вещь. В программе НГИ тренеры тоже имеют разные статусы. Когда мы регистрировали специализацию по семейной терапии, а я занимаюсь семейной терапией много-много лет, у нас не было сомнений, что мы будем проводить эту специализацию. Но мы столкнулись с сильным сопротивлением: к нам подключали человека с выпусками, с законченными проектами, на разных стадиях словно вставляли палки в колёса. Профсовет навязывал ещё одного тренера, требовал сертификат. Тогда это вызывало ужас.

Но по прошествии времени начинаешь понимать, насколько это адекватно и насколько точно в сообществе проработаны и прописаны статусы. Допустим, ассоциированный тренер — это человек, который выпустил четыре группы первой ступени. Нельзя иметь более высокий статус, если ты не довёл программу до конца и не видел всех фокусов, которые возникают при её завершении.

Человек, который вёл группу до конца, сталкивался с тем, что на последнем этапе прекрасные люди вдруг уходят, группа остаётся финансово не поддержанной, но с ней всё равно нужно продолжать процесс. Тогда тренер начинает думать о том, как сохранить целостность группы. Возникает другое видение. И когда разговариваешь с ведущими, у которых больше четырёх выпусков первой ступени, понимаешь, что эти люди ещё что-то знают и понимают в ситуациях, которые не видны заранее.

Для меня очень показателен пример из хирургии. Один мой друг говорил: «Я прочитал всю литературу по лечению почек. Но я понял, чем профессор отличается от меня, когда мы пошли на операцию удалять почку. Профессор спросил: “Коллега, каким доступом пойдём?” Я сказал: “Надо идти таким-то доступом, с этой стороны”. Он ответил: “Нет, пойдём другим доступом”». Друг удивился: ведь он всё прочитал, знал, каким доступом легче идти. А профессор посмотрел на него и сказал: «При таком течении болезни у этого пациента, возможно, придётся удалять и вторую почку. И чтобы сохранить возможность оперировать вторую, нам нужно оставить вот это поле, потому что здесь будет спаечный процесс».

Профессор посмотрел вперёд на пятнадцать лет и сделал вывод о ситуации здесь и сейчас, исходя из контекста будущего. Поэтому статусы действительно работают. Люди, прошедшие этот путь, разрабатывают программу НГИ не для того, чтобы просто сказать, что можно, а что нельзя. Это делается из ясного понимания, как нормально подготовить терапевта и как развернуть этот опыт в других людях. И если у вас возникают вопросы: кто, что, где и какие имеет права, вопросы о границах, рамках и требованиях, — читайте сайт НГИ.