Психологические границы и проживание стыда

Доброе утро, участники интенсива! Мы сегодня с Анной Федосовой прочитаем лекцию, которую хочется назвать как-нибудь героически, в стиле таежных романов: «Стыд на границе» или «Пограничный стыд». Мы еще не определились. А говорить будем о границах, их нарушениях, о том, как с ними обходиться, и о таком феномене эмоциональной жизни, как стыд: что с ним делать, как он проявляется на интенсиве и, возможно, в терапевтической работе. В конце можно будет оставить время на вопросы, но, если они появятся по ходу лекции, нас можно перебивать и спрашивать с места. Тогда будет понятно, что вы нас слушаете.

Я начну немного с границ — географических, телесных, психических. Мир без границ представить очень сложно. Когда мы задумываемся о бесконечности Вселенной или вечности, например, становится страшно. Такие мысли могут даже приводить к психозу, потому что объект, не имеющий границ, страшен: это что-то аморфное, непонятное.

Все географические объекты на Земле имеют границы. У рек есть берега, у морей — глубина, у гор — высота. Все это отмечается, измеряется. Человечество все время хочет расширить пределы познаваемого, установить новые границы. Поэтому издревле люди посылали корабли на поиски новых земель, а теперь отправляют космические корабли к далеким звездам. Мы смотрим им вслед и надеемся, что они вернутся. Некоторые не возвращаются.

Раньше расстояния, например, определяли через время: говорили, что до дальней горы можно ехать две луны. Если вспомнить, как в древности организовывали границы, то замки окружали рвами, иногда с крокодилами, строили подъемные мосты. Наказания тоже следовали через лишение человека границ — например, через высылку за пределы города. Пираты высаживали провинившегося коллегу на необитаемый остров с минимальным запасом провианта, и дальнейшая судьба его была печальна. Более виновных ставили на доску, завязывали глаза, они шли в море, теряли равновесие, падали в воду, а корабль уходил прочь.

Пытки были связаны не только с лишением свободы, как и сейчас, но и с лишением частей тела. Можно вспомнить испанский сапог, дыбу, гильотину. Геологические формации меняются, климатические процессы приводят к изменению границ материков. Считается, что в тридцатых годах исчезнет часть льдов Северного Ледовитого океана. Ирландский художник Джон Тигли в проливе Фрама между Гренландией и Шпицбергеном сделал усеченную копию витрувианского человека Леонардо да Винчи. Часть ее уже поглощена водой: витрувианский человек потихоньку тонет. Скульптура сделана из медных листов. Социальные процессы также меняют границы государств, и так будет долго.

Если говорить о границах тела, то первая граница — это кожа. Фриц Перлз полагал, что опыт происходит на поверхности кожи, а также на других наших уровнях. Очень важен контакт ребенка с матерью, когда соприкасаются кожи. Нарушение контакта, например вследствие кожных заболеваний, очень серьезно сказывается на последующей жизни человека. Если у ребенка экссудативный диатез, дерматит и так далее, это имеет значение.

Географические и телесные границы мы можем определить достаточно легко, а границы психики — скорее умозрительное понятие: у каждого они организованы по-своему. Здоровая психика способна определять внешнее по отношению к ней вторжение, отличать «я» от «не я». Когда мы просыпаемся, мы понимаем, что появляется «не я», появляется окружающий мир. Во сне его нет: есть только мы и наши фантазии.

Внутренние границы защищают сознание от очень пугающих, угрожающих вторжений бессознательного психического материала. Этот материал может прорываться в снах. Внешние границы — то, что мы организуем сами, отделяя «я» от «не я». Все психологические защиты, описанные аналитиками, — это про внутренние границы, которые мы переводим во внешние.

Первая граница ребенка появляется примерно в восемь месяцев, хотя не у всех детей. Это страх незнакомцев: ребенок начинает кричать при появлении кого-то, кроме мамы и папы. До этого он находится в слиянии, не особенно распознает других, привык только к родным голосам, волосам. Потом он начинает различать людей; это происходит примерно у восьмидесяти процентов детей. Я столкнулась с этим в прошлом году со своей внучкой.

Примерно в два года ребенок начинает изучать мир и отделяться от матери, но возвращается к ней: ему нужен стабильный, всемогущий объект, который обязательно присутствует в его жизни. Если такого объекта нет, человек вырастает и потом часто находит себе партнера, обычно с очень хорошими границами, и пытается с ним отработать программу, которую не завершил в детстве.

Дональд Винникот писал о холдинге — о том, что мать делает для ребенка. Если холдинг нарушен, если мать жестока, отстранена или холодна, ребенок очень страдает, вплоть до ощущения падения в бездну, окружения плохими объектами или вообще отсутствия каких бы то ни было объектов. Мать может быть и гиперопекающей: своей тревогой она причиняет ребенку множество вторжений, насилия. Это может выражаться и физически, вплоть до инцеста. Когда базовые фигуры опасны или отстранены, у ребенка нарушается само понятие границ, и потом он может вырасти как пограничная личность.

У границ есть такие динамические свойства, как подвижность — ригидность или лабильность — и проницаемость: они могут быть открытыми или закрытыми. Если, например, между мужем и женой очень жесткие, ригидные границы, то внешние границы могут быть открыты: постоянно приходят гости, часто остаются ночевать. Донцова описывает это в своих романах: все время приезжают какие-то люди и начинают жить в доме.

Примерно так же было в Советском Союзе: существовал железный занавес и одновременно слияническое пространство внутри, когда люди вмешивались в дела семей друг друга. Судьбы людей решались на партсобраниях, все ходили друг к другу в гости, дети не боялись гулять на улице. Сейчас, конечно, немного по-другому.

Свойство здоровой психики — уметь переживать одиночество. Человеку не нужен компенсирующий объект: он может обходиться без него и хорошо отделять «я» от «не я». Границы такого человека должны быть достаточно проницаемыми для обмена и контакта, но при этом достаточно прочными и устойчивыми для автономии. Здесь я автономен, а здесь я с людьми.

Если вспоминать динамическую концепцию личности Даниила Хломова — шизоидов, нарциссов, невротиков, — то у невротика границы принадлежат другому человеку. Они не внутри него и не находятся где-то отдельно: другой определяет его жизненный путь. Невротик отчаянно организует себя через другого, зависит от него, практически теряет собственную личность и как-то так живет. У шизоида границы спрятаны глубоко внутри, но у него нет средств, чтобы их обозначить. Внутри — богатый мир, скачут бизоны, все интересно, но, когда к нему приближаются, он очень чувствителен, ему тяжело.

Стыд — это регулятор, который сообщает примерно следующее: таким, какой ты есть, со всеми своими проявлениями, мы готовы поддержать тебя не целиком. Какая-то часть подойдет, а какую-то лучше задвинуть и не показывать, потому что такой, какой ты есть, ты нам не очень подходишь. Стыд выполняет важную функцию. Есть мнение, что это базовая, неделимая эмоция, но за стыдом часто скрывается страх отвержения. Когда нам говорят: «Такой, какой ты есть, ты для нас не слишком важен», стыд помогает сохранить отношения ценой отказа от какой-то части себя.

Я понимаю, что, если буду вести себя определенным образом, окажусь поддержан важной для меня средой. Если сделаю что-то не то, меня, скорее всего, не поддержат и отвергнут. Тогда я совершаю психическую работу, чтобы предъявлять ту часть себя, которая гарантированно получит подтверждение. Я сохраняю отношения ценой некоторого отказа от себя — иногда от очень важной части себя. В стыде есть экзистенциальный вопрос: насколько я вообще позволяю себе быть в контакте с другими самим собой? Или мое право быть таким, каким я себя чувствую, оказывается сильно фрустрированным?

Стыд — это регуляторная функция, интроицированная в процессе развития. Мы понимаем, что стыд — социальный феномен: должен быть либо реальный человек, который стыдит, либо тот, кто стыдит, находится у меня внутри. Например, вчера на дискотеке ты танцуешь, хорошо себя чувствуешь, а потом возникает мысль: «Насколько хорошо я танцую? Насколько естественны и гармоничны мои движения? Видят ли меня люди таким, каким я себя ощущаю?» Эта предательская мысль выбивает почву из-под ног. В этот момент теряется контакт со своими переживаниями, с той телесностью, которая воплощалась в танце. Сразу хочется танцевать еще лучше, оглядываться на того, кто мог бы поддержать.

В стыде есть удивительный феномен: с одной стороны, он помогает сохранять отношения, а с другой — делает их как будто обрезанными, менее глубокими, чем они могли бы быть. Если бы я позволил себе проживать стыд и смущение, не прятаться от них, продолжать находиться в контакте, отношения могли бы стать глубже. Стыд в каком-то смысле кастрирует мою телесность, что-то из меня убирает, делает меня человеком с красивыми формами, но не слишком наполненным содержанием. Сохранение отношений происходит дорогой ценой.

Нарциссы — это люди, у которых как будто нет ощущения стыда, потому что они отращивают прекрасную часть, не подверженную его влиянию. Но при этом может пропасть способность чувствовать себя и других людей. Вроде бы возникают гарантированные отношения, но цена таких отношений достаточно высока.

Здесь вспоминается нарциссическая ретрофлексия. Нарциссический клиент может вести себя с терапевтом так, что ему важно удержать терапевта в своей фантазии — не живым человеком, а большой проекцией о человеке. Он будет всеми силами избегать контакта именно из того стыда, которого избегает. Сам он тоже часто будет прикидываться, имитировать отношения. Начинающий терапевт может этого не распознать, особенно когда нарцисс идеализирует его на первой фазе терапии. Терапевт может на это клюнуть и пытаться поддерживать фантазийный, чужой образ.

В обычной жизни мы тоже часто пытаемся втиснуть человека в нашу фантазию. Когда он ей не соответствует, мы сокрушаемся, ранимся об это, но продолжаем стараться втиснуть его обратно, вместо того чтобы иметь дело с реальностью. В клиентских группах, во всяком случае на интенсиве, мы видим, как партнера блокируют, чтобы он оставался фантазийным, а не живым.

Проживание стыда имеет большое отношение к терапевтической ситуации. В терапевтической группе участник интенсива тут же задается вопросами: какой я терапевт, достаточно ли я хорош, достаточно ли у меня опыта, чтобы работать терапевтом на интенсиве? Это рождает много стыда и напряжения.

С другой стороны, клиенты часто приходят с желанием обращаться со своими симптомами или психическими феноменами функционально: исправить сложность или проблему, не касаясь собственно себя и своих переживаний. Но, когда мы делаем шаг назад от симптома или трудности к ситуации, которая этот симптом породила, там тоже возникает много стыда.

Психотерапия как деятельность в каком-то смысле бесстыжая, потому что она ничего не делает для того, чтобы убрать стыд или избавить от него. Скорее наоборот: обычно мы формируем защиту от стыда, а психотерапия предлагает увеличивать возможность его проживания. Это непростое занятие, потому что заниматься им, как правило, не хочется.

Терапевт приезжает на интенсив и хочет быть только терапевтом: не показывать свои человеческие части, не сталкиваться со своими проблемами, не демонстрировать, что он существует здесь не только как терапевт, но и как человек. В терапевтической работе хочется быть умным, отважным, продвинутым терапевтом. И как будто нет возможности признать, что в терапии я еще и живу: получаю удовольствие от работы, могу испытывать сложности. Об этом трудно говорить, потому что это как будто ранит.

Стыд действительно достаточно сложное переживание. Несколько слов об отличии стыда от вины. Вина, скорее, связана с отношениями: допустим, я накосячил, прихожу к человеку и говорю: «Слушай, я накосячил, давай как-то это решим. Я что-то сделаю, ты мне скажешь спасибо, и отношения восстановятся». А стыд парадоксальным образом прерывает отношения.

Классический пример — фильм «Газовый свет», где муж пытается подменить реальность своей жене, потому что страшится, что она узнает, какой он на самом деле. В прошлом году вышла прекрасная книга Полы Хокинс «Девушка в поезде» и одноименный фильм. Там героиня, к сожалению, химически зависима от алкоголя. Муж, который в конце книги оказывается убийцей, все время пытается подменить ей реальность. Она даже верит этому, ей не верит никто, и в ее жизни появляются люди, для которых на ней уже есть ярлык: алкоголик.

При этом она совершенно правильно тестирует реальность, а муж пытается ее расшатать. Она как свидетель его жизни пугает его, потому что хорошо его знает. Проще свести ее с ума, чем признать, что я делаю стыдные, страшные вещи. И фильм, кстати, тоже хороший.

Еще несколько феноменов стыда. Стыд действует в две стороны. Мы говорили, что чувство стыда — это интерпретированное отвержение наших потребностей со стороны близкого окружения. Возникает расщепление: одна часть меня хорошая, другая нехорошая, и ее лучше не показывать. Но эта штука действует и в другую сторону. Если у нас много стыда по отношению к себе, то и другого человека мы воспринимаем довольно функционально, как расщепленный объект.

Нам легко строить отношения с какой-то хорошей частью другого. Но если появляется что-то другое, мы скорее не печалимся от того, что человек неидеален, может быть в чем-то неприятным, гадким, не нравиться нам. Мы не проживаем этот опыт депрессивно, а начинаем раздражаться и отторгать: «Ты поменяйся, и тогда, может быть, у нас что-то получится». С одной стороны, я не принимаю какую-то часть себя; с другой — мир при достаточно высоком уровне стыда тоже оказывается расщепленным, окрашенным в черно-белые цвета. Возникает большая требовательность к тому, чтобы отношения со мной устраивали меня определенным образом.

В повседневной жизни мы, конечно, стараемся не переживать стыд, потому что это чувство переживается в одиночестве, без поддержки, под угрозой отвержения. Терапия — немного другая ситуация. В ней мы учимся проживать опыт близости без ощущения, что меня, достаточно ранимого в этот момент, могут отвергнуть.

Терапия в этом смысле — уникальный опыт, который позволяет познакомиться с собой в присутствии другого человека и не разрушиться. Можно пережить эту пограничную ситуацию: если вдруг меня кто-то застыдит, то кажется, что отношений с этим человеком уже не будет. Но отношения продолжаются, и та часть меня, которую я отщепляю, вполне может появляться. Мы с Анной даже думали поставить сюда третий стул, чтобы символически присутствовала эта отрицательная часть. Она может присутствовать, и я могу сохранять с ней контакт. Не обязательно все время ее прятать, не обязательно подставлять какой-то прекрасный, но, к сожалению, не слишком реалистичный фасад.

Терапия поддерживает стыд, делает его механизмом изменения, механизмом, с помощью которого я могу себя наблюдать.

Я вспомнила, как в романтических не очень успешных историях кому-то из партнеров в какой-то момент становится другого слишком много. Сначала все начинается очень хорошо, феерично, а потом партнер, которого можно назвать активным любовным аддиктом, начинает преследовать второго, иногда с эскалацией насилия. Открываться и приближаться медленно стыдно, потому что при медленности, при замедлении можно хорошо распознать, что вообще происходит. Поэтому возникает задача приблизиться стремительно. Так проламываются чужие границы: когда сразу надо обниматься, целоваться, сразу сближаться — лишь бы избежать момента распознавания, отделения «я» от «не я».

Я хочу вернуться к теме границ. С физическими границами все понятно: при физическом насилии, при пересечении границы мы как будто проходим таможню. Но когда дело касается границ психического, мы иногда проваливаемся и не можем понять, что вообще происходит. Тогда остается ориентироваться на себя, на свои чувства, в том числе на стыд.

Например, сегодня ко мне забежал молодой человек из 17-го номера. Я сидела на балконе в купальнике, смотрела с балкона в лес. Он сказал, что это все рок-н-ролл. Я немедленно сказала ему выйти, но мне было стыдно, потому что я была не одета. Потом этот стыд перешел в ярость. С тобой произошла похожая история: он тоже к Максу влез. Потом его нашли — где-то он ютился, скрывался по этажам. Выяснили, слава богу, что он провожал какую-то девушку, но был совершенно безумен.

Если вспомнить ситуацию, когда рождается маленький ребенок и с матерью начинают конкурировать женщины семьи с обеих сторон, потому что они лучше знают, как быть мамой, — это вторжение в границы. Молодые матери молчат, поскольку не хотят терять отношения со свекровью или собственной матерью. Я помню сцену: молодая мать идет, двумя руками держась за коляску, а посередине лежит рука ее мамы, бабушки младенца. Она крепко держится, потому что лучше знает. Это еще и про контроль, про страх потери, который иногда приобретает такие формы.

Или в период пубертата: представление молодого человека о близости и дистанции не совпадает с представлением его родителей. Его пытаются задержать, не дать вырасти, сепарация не происходит. Мать или отец подменяют ему жизнь, хотя чаще это делают матери. Его границы нарушены, и после этого он тоже может стать зависимым человеком. Или за него будут решать его жизнь, или он сам будет причинять другим такое преследование, контроль и прочее.

Можно ли защитить свои границы раз и навсегда? У меня есть хорошая метафора — граница между Америкой и Мексикой. Мексиканцы все равно очень хотят в Америку. Стоит забор, дальше пустыня, палящий зной; люди там лежат, специальные собаки их ищут, волонтеры отправляют в госпиталь, потом депортируют. Им кричат: «Дорогие мексиканцы, прекратите, невозможно». Но задача Америки — постоянно латать дыры в заборе, закапывать подкопы. Сохранение границ — это пожизненная задача.

С каким-то человеком границы могут быть очень близкими, а с кем-то далекими: например, нам достаточно видеть его в Facebook, знать, что он жив, — и это прекрасно. При смене формата отношений это может разрушиться. Если вспомнить фильм «Последнее танго в Париже», то там при смене формата пара распалась. Когда исчезла анонимность и кто-то захотел большего, все исчезло.

Можно ли с кем-то установить границы раз и навсегда? Только если его аннигилировать, то есть уничтожить посредством аннигиляционной агрессии. Но он потом не воскреснет, не пойдет играть в баскетбол, и это надо помнить, поэтому относиться к этому нужно бережно. Границы защищать стыдно, потому что нам в детстве говорят, что стыдно, например, на папу обижаться.