Внутренняя позиция терапевта. Часть 2

Лекция вторая посвящена внутренней позиции терапевта. В прошлый раз мы говорили о ценностной позиции терапевта и связывали ее прежде всего с присутствием и вниманием к клиенту. В широком смысле это связано с дружественностью по отношению к клиенту: я разбираюсь в его ситуации, не боюсь его, присутствую сам — или, может быть, боюсь, но все равно присутствую — и стараюсь хорошо его видеть.

В обыденной и терапевтической жизни мы постоянно встречаемся с ситуациями, когда клиент не способен отвечать за собственную жизнь. Он может обвинять в своем дискомфорте или трагедии третье лицо: мужа, жену, друга, начальника. Может говорить: «Не могу вовремя проснуться, что-то во мне мне не дает». Или: «Меня это бесит, это что-то со мной сделает». Иногда он объясняет все тем, что «так сложились обстоятельства», забывая, что пару лет, а иногда и пару десятков лет трудился над созданием этих обстоятельств.

Бывает, особенно на первой встрече, клиент говорит: «Я занимался йогой, был у семнадцати терапевтов, вы — восемнадцатый. Я так много работаю над личностным и внутренним развитием, но мне не хватает одного маленького кусочка. Ваш гений точно продвинет меня к окончательно хорошей жизни». То есть он вручает терапевту ответственность за свой последний шаг к жизни, а потом нередко обвиняет его: «Как-то вы не справились, пойду к следующему гению».

Бывает, мы конфронтируем клиента с его ответственностью, и он впадает в тяжелейший аффект. Один раз, второй, третий — а на четвертый он чувствует, что терапевт боится снова конфронтировать его, потому что переживать этот аффект не хочется. Поэтому важно понять или хотя бы решить для себя, как терапевту относиться к ответственности клиента и, естественно, к собственной ответственности. Двойных стандартов здесь быть не должно: мы так же требовательно, внимательно и ответственно относимся к себе.

Приведу два примера из своей практики. Первый связан с организационным развитием, но одновременно и с психотерапией. Был прекрасный центр помощи семьям, в которых рос ребенок с врожденной ретинопатией, то есть с врожденной слепотой. В отдельных случаях возможно хирургическое лечение, но вероятность его успеха очень мала. Иногда к трем годам ребенок уже проходит через несколько операций, к области глаз никого не допускает, остается слепым, но при этом теряет очень продуктивное время, когда мог бы адаптироваться к жизни и быть вполне благополучным ребенком, просто незрячим.

Родители оправдывали свои действия словами: «Мы сделали для ребенка все, что могли». Меня попросили помочь с управлением центра и разобраться, что происходит, но я увидел там глубокую экзистенциальную проблему. Родители считали себя наказанными Богом, глубоко пострадавшими; виноватой во всем оказывалась судьба. У консультантов и психотерапевтов центра возникало снисходительное, спасательское отношение к этим семьям. Родители, в свою очередь, были озлоблены, плохо сотрудничали и на входе спрашивали: «Чем вы мне можете помочь?» Здесь встает вопрос: где чья ответственность? Без определенной внутренней позиции по отношению к этому успешное развитие центра было бы невозможно.

Как специалисту смотреть на семью, в которой растет слепорожденный ребенок? Молодые сотрудники центра, не имевшие опыта столкновения с такими вызовами, начинали жалеть семью. Жалость может быть уместна по отношению к очень маленькому ребенку, но по отношению к взрослым людям для меня она неуместна. Вам придется самим выбирать: жалеете вы этих людей или нет. Я не говорю, что правильно не жалеть, и не говорю, что правильно жалеть. Но этот выбор придется сделать.

Второй случай относится к периоду, когда я работал в нейрохирургии военного госпиталя. Я хорошо помню одного парня и одну девушку. У обоих была почти одинаковая высокая шейная травма, что практически означает тетрапарез, полный паралич тела. Парень был лесником, девушка — гимнасткой.

С лесником произошла почти мистическая история. В лесах под Выборгом он поссорился с местной ведьмой: она завязывала траву узлами, заплетала ветки, а он ходил и расплетал. Она сказала ему: «Плохо будет». В первый раз он попал к нам с высокой шейной травмой без смещения и без нарушения проводимости спинного мозга: слетел с мотоцикла. В палате он говорил: «Я ей, суке, устрою, я ей еще покажу». Во второй раз он приехал с такой же травмой, но уже после того, как пьяным нырнул. Это была травма ныряльщика, гораздо более тяжелая: он больше не шевелился.

Этот человек решил умереть. Совершить суицид ему было сложно, но он потерял всякий интерес к жизни. Обычно у такого больного остается хотя бы гнев: он может ругаться, говорить здоровому человеку, что тот ходит, занимается сексом, получает удовольствие от жизни. Но этот человек молчал. Я долго работал с ним и понимал, что с ним происходит: без специального ухода он мог просто постепенно угаснуть от застойных явлений.

Девушке было девятнадцать лет, она была мастером спорта по гимнастике и неудачно сошла с бревна. Муж привез ее в клинику и исчез — больше она его не видела. Первое, что она сделала, — оформила развод. Она отлежала свои сорок дней в клинике, затем проходила реабилитацию и поняла, что в России реабилитации фактически нет. Тогда она создала собственный реабилитационный центр.

Она сделала невозможное. При такой травме руки не шевелятся, но она научилась брать телефон и набирать номер. Она заставила маму получить права, начала перемещаться по городу, снова вышла замуж. Первый раз — за приятеля из своего класса, который оказался тюремным надзирателем. Мы обсуждали, что она словно находится в тюрьме собственного тела и поэтому оказалась для тюремного надзирателя идеальной женой: мало шевелилась и была зависима. Потом она с ним развелась, вышла замуж еще раз и благополучно написала диссертацию по реабилитации таких травм. У нее было физкультурное образование, поэтому она могла это сделать. Это другой способ жить: она присвоила ответственность за свою жизнь и продолжила жить.

Я не буду давать определения ответственности. Я оставлю его подвешенным, потому что найти свое определение ответственности — тоже ваша ответственность. Таких определений много: можно цитировать экзистенциалистов, и гештальт благополучно взял эти определения в свою жизнь. Но я избегаю интроецирования и доверяю вам как взрослым людям. На уровне интуиции мы понимаем, что такое ответственность, но квалифицировать ее так, чтобы можно было поставить эту ценность на границу контакта, должны вы сами. Вы должны объяснять ответственность для себя своими словами.

Как работать над формированием этой ценности? Не просто проглатывайте книги, хотя читать их необходимо. Спорьте с каждым словом, иначе вы получите штамп, который никого никогда не вылечит. Можно выучить какую-нибудь формулу: «Ответственность — это исключительная…» — и предъявить ее клиенту как готовую вещь. Он от этого только растеряется. Важно читать и спорить, разговаривать с близкими людьми, спрашивать их: «Как ты понимаешь эту тему? Как ты видишь ее в себе?» Постепенно у вас будет накапливаться болезненный опыт.

Ответственность скрывает целый комплекс эмоций. Это название определенной формы принятия решения и поведения, но внутри находится большой аффективный заряд. Каждый раз, принимая решение, мы можем испытывать смущение, стыд, вину и другие сложные чувства, которые приходится преодолевать. Особенно трудно преодолевать стыд. Одним из основных регуляторов социальной деятельности человека является избегание страха испытать стыд — именно избегание страха испытать стыд.

Если вспомнить теорию поля Курта Левина, мы стараемся не лезть туда, где неприятно и опасно. Мы выстраиваем социальную траекторию так, чтобы не попадать в точки напряжения, в места, где можем испытать стыд. Не обязательно испытаем, но даже сама возможность этого переживания уже определяет наше поведение. Смущение, вина и стыд иногда рассматриваются как единый аффект, проявляющийся разными гранями, а иногда разделяются. Это не так важно: вам разбираться, как вы воспринимаете страх, вину, стыд и смущение.

Когда мы присваиваем ситуацию себе, нам больно. Вина — болезненное переживание, но неприсвоенная вина делает человека слабым. Присвоенная вина приносит боль и силу. «Да, я это сделал. Да, со мной это произошло». Я не говорю о бесстыдстве как вывернутой форме поведения. Если своим действием по отношению к близким мы нанесли ущерб, можно прямо говорить об этом ущербе и спрашивать: «Могу ли я как-то его компенсировать?» Если ущерб невозможно компенсировать, значит, нужно погоревать, принять это и пережить.

Слово «ответственность» — это ярлык, консервная банка нашей души, которую нужно открыть и начать разбираться в том, что там находится. Прежде всего — в собственной судьбе. В ней могло произойти огромное количество вещей, в которых вы отказались от ответственности; так бывает с каждым человеком. Но, возвращаясь в памяти к этим обстоятельствам, можно многое изменить в настоящем, в своем способе взаимодействия с миром.

Всюду, где вы пытались отказаться от ответственности, спрятать или отвергнуть свою вину, этот опыт остается с вами. Не думайте, что он похоронен. Если вы вытеснили его в глубину психики, то получили объект, который занимает много энергии и требует еще больше энергии на контейнирование. Если отвергли его проективным механизмом, то ходите и думаете: «Какие козлы вокруг меня, как плохо они себя ведут, какие они безответственные». В таком мире тоже трудно жить. Есть и много других вариантов, но в эту историю стоит залезть и исследовать ее.

Тогда в зоне, которую я называю внутренней позицией терапевта, появится еще одна сильная опора: личное, глубокое понимание того, что такое ответственность. За что ответственны вы в терапевтическом процессе? За что отвечает клиент? В каких случаях эту ответственность как ценность нужно немного ужать — например, в работе с посттравматическими расстройствами, когда человек не способен в полной мере отвечать за свой аффект и переживания? А в каких случаях, напротив, нужно развернуть ее в полную силу?

Здесь снова можно говорить об аспекте любви: о сострадании в противоположность снисходительности. У начинающих терапевтов я часто слышу снисходительное отношение к клиентам и предостерегаю от него. Клиент — такое же сложное человеческое существо, как и вы. И снова важна дружественность. Как только вы становитесь более дружественны к себе, особенно к болезненным моментам собственной души, вы обнаруживаете, что ваша душа отчасти похожа на темницу, где заключено множество больных вещей, которым трудно выйти наружу, потому что вы к ним недружественны.

Настоящая боль может появиться и в поле терапии, и в собственной душе. Когда вы дружественны к себе, ей легче проявиться: наружу выходят трудные воспоминания, тяжелые импульсы души. И здесь, на базе собственных ценностей, вы помогаете себе справляться со своей теневой частью — или иногда не справляться. Можно всю жизнь прожить с какой-то уязвимостью и никогда ее не закрыть. Но если вы хорошо ее знаете и дружественны к ней, то можете осознанно выстраивать линию поведения так, чтобы эта уязвимость не была задета. Уже хорошо. Жизнь недостаточно длинна, чтобы стать совершенно совершенным человеком. Но понимать и свою удобную сторону, и свою теневую сторону — тоже ваша ответственность.

Давно с друзьями не встречался — давай-ка, вперед, тебе это хорошо. Если шоколадка включена в эту историю, а она может быть маленькой, но очень значимой вещью, то это небольшой ущерб доверию. Если такой ущерб происходит регулярно, доверие начинает разрушаться, а восстанавливать его значительно труднее, чем поддерживать.

Если я стал незаботливым и чувствую вину, важно ее признать, присвоить и принять решение: например, признать, что я буду незаботливым. Ну что же, буду понимать, что мы как пара начнем дрейфовать по отношению друг к другу, потихонечку дистанцироваться. Вот примерно так я бы ответил на вопрос.

У ревности всегда есть две стороны: кто-то не принимает вину, а кто-то, наоборот, натягивает ее на себя, берет слишком большую вину и слишком большую ответственность. Да, совершенно справедливо. Именно поэтому я призываю разобраться с этим вопросом и иметь собственные ценности, а не перекладывать друг на друга ответственность за ту или иную ситуацию. Когда начинается: «А ты, а ты, а ты», — идет эскалация конфликта, которая может дойти до очень большой амплитуды.

Иногда можно договориться. Это называется диалогом: способность слышать мнение партнера, понимать его чувства и переживания, разбираться в его ценностной позиции. Тогда диалог может получиться — если и вы, и партнер делаете одно и то же. А если не получается, есть замечательные семейные консультанты, гештальтисты, к которым можно обратиться. Консультант-гештальтист уже глубоко разобрался с темой ответственности, у него все хорошо с ценностями, он умеет выставлять здоровые границы.

Пожалуйста, еще вопросы? Я последний раз рассказываю на этом интенсиве. И если вы будете молчать, знаете, у меня такая позиция про ответственность: если человек молчит, то это его аутентичное молчание. Значит, у него нет ко мне вопросов.

Какого ответа мне было трудно принять? Ой, много чего. Ну зачем вам моя судьба? Нагрузитесь потом, будете думать. Много-много чего. Человеку не все возможно вынести. Это тоже важно разобрать в своей душе: есть вещи, за которые я в этой жизни не могу нести ответственности. Но это тоже ответственный выбор.

Обезболивание ответственности, перекладывание ее на другого и поиск виноватого — частый паттерн отношений. Это паттерн, в котором пара не может решить, как распределяется ответственность и кто в какой степени виноват в той или иной ситуации.

Попробую объяснить по-простому. Бывает в жизни такое кривое, которое выпрямить невозможно иначе, как приложить к прямому и отрезать все лишнее. Судьбы очень разные. Люди приходят в отношения с очень разными историями, достаточно часто — с тяжелыми, искаженными представлениями о том, что им должен мир и чего он им не должен.

Это может быть связано с тем, что человек долго жил в пространстве, в котором его тщательно и постоянно делали виноватым, например в ситуации Child Abuse. Он не способен нести эту вину всю жизнь — просто не способен.

Иногда ко мне приходят дети из детских домов. Они могут приходить с представлением, что мир им должен бесконечно. Это связано с утратой родителей, с тем сложным и не очень здоровым процессом формирования личности, через который они прошли. Представьте, что вы встречаетесь с таким человеком, который сразу смотрит на вас как на человека, который должен: один раз должен, два раза должен, три раза должен. Вы начинаете чувствовать неравновесие в отношениях и говорите: «Ну дай мне тоже немножко. Я тоже хочу жить, я тоже хочу от тебя что-то получить». И вы попадаете в конфликт.

По-простому этот конфликт может звучать так: «Слушай, ну вот ты не сделал то-то, то-то и то-то». В ответ: «Нет, все в порядке, это ты не сделал то-то, то-то и то-то». Например: «Ты не моешь посуду, не вовремя убираешь, не стираешь мои носки, у меня утром нет рубашки». А в ответ: «Ты не видишь во мне женщину, не ухаживаешь за мной, не делаешь того-то, того-то и того-то».

Как вы думаете, сколько времени может прожить такая пара? Совершенно справедливо: они могут прожить так всю жизнь — не увидеть друг друга, не принести друг другу радости, не принести друг другу встречи. И вместе с тем будут считать, что это нормально.

Когда вы встречаете такого человека лет в сорок-пятьдесят, он уже сросся с этими ценностями. Например: «Ну да, надо потерпеть. Мужчины все такие. Женщины все такие». Это уже сформировавшиеся позиции. И если вы как терапевт начинаете встречаться с такой историей, то без заземленного понимания ответственности, без понимания работы с виной, стыдом и обвинениями вы просто не справитесь ни со встречей с парой, ни с отдельно взятым ее членом.

Вы должны предоставить исключительно здоровую границу — но не на уровне забора: «Ты ответственен», а на уровне живого взаимодействия. Особенно тогда, когда клиент через некоторое время начнет обвинять вас. Достаточно? Иначе это будет целая лекция. Каждый вопрос требует очень длинного разъяснения.

Можно ли нести ответственность за свое одиночество? Да, можно. Одиночество бывает очень разным. Оно может быть связано с тем, что вы изолированы от собственных чувств. Это тоже форма одиночества. Если вы встречаетесь с клиентом, который изолирован от своих чувств, ничего не переживает и на вопрос «Как у тебя на сердце? Как ты живешь сегодня?» отвечает: «Хорошо», — вам придется мягко, шаг за шагом помочь ему определиться: почему он не встречается со своими чувствами, готов ли он нести за это ответственность, за последствия того, что он не встречается со своими чувствами.

Если это социальное одиночество, когда я изолирован от людей, то это тоже некий выбор, который, возможно, был сделан давно и стал результатом целого ряда событий. Во всяком человеческом поведении можно искать эту ответственность.

Есть и экзистенциальное одиночество: когда вы лежите на пляже пьяненький, смотрите на звезды, рыдаете, сами не зная почему, и в этот момент не чувствуете контакта со Вселенной. Если случилось так, что семья потеряла духовность в нескольких поколениях, если вы неверующий человек, атеист, если вокруг вас только небесная механика, — что ж, за это тоже можно нести ответственность. Сказать: «Я атеист, я ни во что не верю и, собственно говоря, сдохну плохо». В этом смысле да, можно говорить об ответственности.

Но, опять же, мы сейчас все время вешаем лейбочку ответственности. Я подчеркиваю: каждому стоит попробовать разобраться самостоятельно.

Позвольте теперь объявить тему следующей лекции. На этом я заканчиваю, спасибо вам за внимание. Следующая лекция будет встречей всех тренеров, которые читали лекции на этом интенсиве, и тех, кто не читал. Она будет построена на нашей общей встрече, на взаимной активности. Мы многое не досказали: что-то скажет каждый из лекторов, что-то вспомнит, а вы вспомните свои вопросы и тоже принесете их сюда. Большое спасибо за внимание.