Внутренняя позиция терапевта. Часть 1

Доброе утро! Меня зовут Георгий Платонов, если кто-то со мной не знаком. У нас не очень много времени, поэтому я не буду подробно рассказывать о своей биографии. Скажу только главное: вчера мне исполнилось 60 лет. Из них примерно 35 лет я занимаюсь непосредственной работой с людьми. С этим опытом я к вам и пришёл — точнее, не столько с опытом, сколько с выводами, которые из него сделал.

Я хочу поговорить о внутренней позиции терапевта: о чём-то устойчивом, ценностном, с чем мы приходим к клиенту. Я специально постараюсь читать лекцию без терминов, потому что здесь много начинающих. Если кому-то захочется связать сказанное с гештальтийской терминологией, потом спросите — я переведу на гештальтийский язык.

Давайте посмотрим на разные ситуации, с которыми можно встретиться в терапевтической практике, в супервизии или в критике собственной работы. Начну с бытового примера. Каждый в современном мире сталкивался с тем, что с ним здороваются, не глядя в глаза: протянут руку, скажут «привет» — и всё. Для меня это неприятное ощущение.

В терапевтической практике бывает так же: терапевт увлечённо исследует текст, который сообщает клиент, но самого клиента совершенно не видит. Вместо глаз у терапевта, как любил говорить Перлс, дырка. Он не видит мимику, пантомимику, дыхание, не замечает, как бьётся сердце клиента. Каково клиенту быть невидимым?

Другой пример. Приходит клиент и говорит: «Мне плохо, мне нужна поддержка». А терапевт отвечает: «Да, я открыт всем сердцем, я готов тебя поддерживать». Но поддерживать в чём? Что происходит в жизни клиента? Какие обстоятельства привели его к несчастью? Кто участвует в этих обстоятельствах, кто ещё присутствует в его истории? Всё это остаётся за бортом. Получается: мы встретились, я буду тебя поддерживать. Хорошо, но существенный кусок жизни клиента остаётся за пределами обсуждения.

Третий типичный случай: терапевт что-то видит, о чём-то расспрашивает, но его собственное существование остаётся для клиента тайной. Непонятно, как он реагирует, что с ним происходит, есть ли у него чувства, реакции. Часто это неясно и самому терапевту — настолько он включён в происходящее. Мне хотелось бы обсудить эти ситуации именно с ценностной точки зрения: какая внутренняя позиция по отношению к присутствию во встрече за ними стоит.

Когда меня не замечают, игнорируют, страдает моё достоинство, страдает ощущение моего присутствия в мире. Поведение, которое поддерживает достоинство другого человека, раньше называлось почтением. Оно было закреплено на культурном уровне. По мере развития урбанистической цивилизации, городского типа жизни необходимость в таких формах почтения стала исчезать: мы можем жить в собственной квартире и не знать соседей.

Почтение проявлялось в целой группе ритуальных действий и жестов. Люди кланялись друг другу, существовала особая форма зрительного контакта — мягкое вглядывание, когда человек старался поймать и увидеть глаза другого. Прикасались к полям шляпы, снимали шляпу перед собеседником. В современном мире эти жесты во многом редуцировались и практически исчезли. Привычка здороваться, не отворачиваясь, мягко вглядываться в глаза и стараться увидеть эмоциональное состояние другого сохранилась у самых содержательных и воспитанных людей.

Такое поведение передаёт простое сообщение: «Ты существуешь в моём мире». И если в обыденной жизни это важно, то в жизни терапевта-практика — не менее важно.

Если терапевт не видит клиента, значит, на ценностном уровне в его внутренней позиции нет самой задачи видеть. Нет ценности видеть, как клиент дышит, как бьётся его сердце, какие эмоции и чувства он переживает, как меняются его мимика и пантомимика. Можно спросить: зачем всё это нужно?

Дело в том, что человек как вид существует, не поверите, миллион лет. За это время в своём генезе человек накопил на генетическом уровне возможность понимать другого человека. Вам не нужно специально расшифровывать: глаза смотрят туда, тело стоит так, человек закрыт или напряжён. У вас почти немедленно, на биологическом уровне, возникает впечатление о другом человеке — просто потому, что вы открыли глаза и его увидели. Это происходит с каждым, только обычно мы не обращаем на это внимания.

У терапевта должен быть ещё один навык: уметь переводить это естественное впечатление на более вербальный уровень. Если я не умею этого делать, можно ли научиться? Да, это тренируемый навык.

Есть упражнение, которое буквально за несколько недель помогает лучше понимать другого человека. Сядьте с приятелем напротив друг друга и попросите его запускать в сознании заранее оговорённые имагинации. Например, первая история — начало «Гадкого утёнка» Ганса Христиана Андерсена: пасторальное место, солнце, лопухи, всё чудесно. Представьте, что вы животинка на скотном дворике, например свинюшка, лежите в грязи, и у вас полный расслабленный покой.

Вторая история может быть из «Буратино». Есть момент, когда Буратино бросили полицейские в пруд, где он потом обретёт золотой ключик. Представьте, что вы такой Буратиночка: сидите на листе, вам холодно, плохо, мерзко, вокруг какие-то пугающие звуки. Дети уже попили молока и легли спать, а вам совсем неуютно.

Сидите напротив друг друга. Приятель входит в имагинацию, находится внутри события, переживает его, затем на короткое время открывает глаза — секунд тридцати достаточно. А вы пытаетесь угадать, в какой ситуации он находится. Сначала можно работать с тремя заранее известными ситуациями. Когда научитесь угадывать, переходите к свободным имагинациям: человек вспоминает какую-то значимую ситуацию, а вы пробуете понять, что с ним происходит.

Важно также учиться замечать дыхание другого человека. Но для этого нужно хорошо осознавать собственное дыхание, иначе вы спроецируете на другого своё состояние. Если вы станете внимательны к своему телу, то начнёте замечать и то, как бьётся сердце другого человека. Это позволит создавать более точное впечатление о клиенте. Это и называется — видеть.

Но здесь я хочу предостеречь от прожекторского интереса к другому человеку. Иногда приходит такой инженер человеческих душ с прожекторским интересом: он действительно интересуется, но делает это бездушно. Это всегда чувствуется. Если сегодня у вас именно такой интерес, лучше не смотрите на другого человека. Я на группах пресекаю небрежные, снисходительные, опускающие клиента высказывания — в них как раз проявляется этот прожекторский интерес. Мы объективизируем клиента, лишаем его жизни.

Наш взгляд должен быть животворным: передо мной живая душа, живая сущность. Тогда клиент немедленно это почувствует, потому что у него есть такая же чувствительность. Для меня это проявление дружественного интереса к клиенту. Дружба — форма любви. Но я говорю даже не о дружбе, а о дружественности как внутренней позиции.

Я бы поставил здесь первую точку: дружественность или прожекторский интерес. Я стою за дружественность по отношению к клиентам. Она выражается во внимании к тому, что с ним происходит во время нашей встречи. Это я отношу к внутренней позиции терапевта.

Теперь посмотрим на второй случай: терапевт не проясняет, что происходит с клиентом. Можно предположить, что клиент и сам не способен собрать свою внутреннюю картину. В этом часто и заключается проблема — в недостатке осознанности. Когда мы интересуемся обстоятельствами клиента, мы помогаем ему сформировать осознанность по отношению к тем обстоятельствам, которые обсуждаем.

Сравните с отношениями в паре. Доверие формируется, когда мы проактивно заботимся о партнёре: знаем, что ему нравится, к чему он привязан, какие у него привычки, и учитываем это в своей жизни. Он делает то же самое по отношению к нам, и тогда возникает доверие. Но чтобы заботиться, надо знать.

Если я забочусь о своей женщине, я знаю, какие ей нравятся цветы, цвет, парфюм и многое другое. Или, например, муж, парень, партнёр любит по вечерам говорить о карбюраторах. Тогда важно не просто терпеливо выслушивать, а понять: готова ли я жить с этим карбюратором вечером, интересно ли мне немного разобраться в нём? Не изображать прожекторский интерес к карбюратору, а действительно пытаться понять.

То же происходит между терапевтом и клиентом. Если мы хорошо понимаем клиента, он это чувствует. Когда-то клиент спросил меня: «Слушай, а когда я выздоровлю?» Я ответил: «Когда ты будешь интересоваться, как у меня дела». В этом есть важная вещь: способность прояснять.

По молодости я был увлечён собой и как терапевт совершал ошибки. Бывало, клиент ходит полгода, а изменений нет; я ничего о нём толком не понимаю, не знаю. Спрашиваю: «Что же ты ходишь? Что тебя здесь увлекает?» Он отвечает: «Да всё просто: ты единственный человек, который меня любит». Человек платил мне деньги за то, что я говорил: «Да, я хочу тебя поддерживать», — но мы недостаточно прояснили поле его жизни, недостаточно узнали о нём, чтобы делать продуктивную работу.

И третье: когда я сам не присутствую, не понимаю, что происходит со мной в момент встречи. Инструментом терапевтической практики является осознанность клиента, но всегда в контексте встречи с терапевтом. Терапевт на время сессии становится частью мира клиента. И если этот мир загадочен, если о нём ничего нельзя сказать, такая загадочность может стать нормой.

Клиент жалуется, а его жалеют, сочувствуют, говорят какие-то подобающие слова, но при этом не реагируют по-настоящему. Я специально говорю: «Оно не реагирует». Терапевт может предоставлять клиенту своё мнение, чувственную реакцию, свои осознания, иногда свой опыт. Вопрос о том, стоит ли говорить клиенту: «У меня такая же история была двадцать лет назад, и я решил её вот так», — спорный. Но важно, что в этом случае мы полностью присутствуем в жизни клиента.

Когда я готовился к лекции, я попробовал подытожить для себя ценности, о которых говорю. Безусловной ценностью для меня является дружественность по отношению к клиенту — не дружба, а дружественная позиция, предполагающая способность видеть и передавать: «Ты присутствуешь в моём мире».

Вторая ценность — способность быть сострадательным, но не жалостливым. Сострадание не означает, что я страдаю вместе с клиентом. Это способность присутствовать рядом с ним в момент его страдания: не пугаться, не убегать. Особенно ярко это проявляется в травматической работе. Клиент говорит: «Моего мира не существует», — а ты заходишь в этот мир и отвечаешь: «Нет, существует. Вот я пришёл, я рядом, я присутствую. Ты страдаешь, а я рядом».

Ещё одна тонкая ценность — способность радоваться за другого человека, в том числе за клиента. Это тоже форма любви, она называется сорадованием. Она противоположна зависти и конкуренции. Это непросто. Если у вас в жизни всё плохо, вы легко соберёте много людей, которые будут вам сочувствовать. Но если у вас случилась радость, чтобы другие действительно разделили её с вами, нужно, по крайней мере, поставить хороший стол, налить вина и сказать: «Друзья, у меня радость». Чем больше радость, тем больший нужен триумф. Раньше ведь строили триумфальные арки, когда полководец возвращался с победой, выкатывали людям вино.

И очень сложная ценностная характеристика — равностность. Например, приходит клиент или клиентка, которые становятся вызовом моему эротическому контрпереносу и хотят обсуждать со мной сложные интимные вопросы. Очень важно понять: почему он или она мне эротически приятны или неприятны? На каком основании я оцениваю человека? Почему я буду больше стараться для красотки и меньше — для той, кого считаю менее красивой? Терапевт должен задать себе этот вопрос и разобраться в нём.

Я предлагаю для начала подумать о своей терапевтичности, о внутренней позиции терапевта и посмотреть на неё с ценностной точки зрения. Я больше читать лекции не буду, поэтому большинство из вас уже не сможет задать мне вопросы. Вопрос может быть по лекции или вообще по практике.

Огорчается ли воспитанный терапевт? Если всё получается не так, как хотелось бы, как это изменить? Какую ценность стоит включить в свою терапевтическую позицию по отношению к огорчению? Я бы, конечно, анализировал конкретный кейс: сейчас вопрос немного подвешен в воздухе. Но, исходя из моего опыта, помню, что огорчением можно манипулировать и обвинять другого человека. Тогда клиент, находящийся в определённых формах зависимости, будет действовать из вины.

Всякое действие из вины небезопасно. Жить с другим человеком из вины, продолжать отношения из вины, действовать из вины — небезопасно. Это может завести жизнь в странное место.

Если у эмоционального терапевта появляются слёзы, должен ли он бережно их сдерживать? Я спокойно плачу с клиентом, если у меня есть переживания. Но важно понимать, что наши эмоции, чувства, переживания — это наши инструменты. Поэтому, конечно, если я впаду в неуправляемые переживания, это не будет продуктивно.

Мы воспитываем себя так, чтобы в душе у нас было понемножку всяких плохих вещей, эмоций, разных импульсов. Мы не отрицаем свои самые сложные, даже извращённые импульсы. Но возникновение такого импульса для нас скорее сигнал в отношениях с клиентом, нежели повод для поведения.

А что делать, если всё-таки потерял контроль над эмоциями, а сертификат уже есть? Если сертификата нет, нужно идти к своим учителям и обсуждать эту ситуацию. Если вы ещё учитесь и потеряли контроль, вы говорите: «Нет, мне нужно успокоиться, это учебная сессия», — и мы это учитываем. Мы сообщество. Когда вы присутствуете рядом со своим клиентом, вы представитель сообщества.

Если вы как представитель сообщества потеряли контроль над ситуацией, ничего страшного: сворачиваете ситуацию, идёте к старшим коллегам и обсуждаете это. После этого по циклу возвращаетесь к своему клиенту. Это нормально. Но я вас не знаю в этом смысле, не знаю, о каком аффекте вы говорите, поэтому предпочёл бы не отвечать вслепую. Если это разговор о конкретной ситуации, лучше идти к своему супервизору или учителю.

Что для меня гештальтерапия? Это настолько большой кусок жизни — тридцать пять лет, на секундочку. С одной стороны, это клиент-центрированный, процесс-ориентированный метод психотерапии. С другой — вся моя молодость, когда всё это было открытием, чем-то грандиозным. Приезжали первые учителя, и для нас это было откровением.

На данном этапе жизни гештальтерапия, как и психотерапия ранних периодов, для меня является предметом исследования. Я исследую биографический материал ведущих психотерапевтов. Корни уходят в позапрошлый век, в их жизнь, в их детство. Например, когда мы исследуем материал жизни Фрейда, Перлза, мы видим, что это были еврейские мальчики, воспитывавшиеся в разной специфической среде.

Практически ни в одном тексте, за исключением более подробных, мы не можем ничего сказать об их религиозном воспитании, о том, насколько они были близки к Торе, изучали ли классический иудаизм. Но мы видим некоторые признаки присутствия их биографии в их теоретических построениях.

Мы можем коснуться Берлина 1920-х годов, когда у интеллигентной еврейской молодёжи было очень большое напряжение, связанное с поиском смысла жизни. Именно тогда появился Бубер, который взял одну из линий. Это прежде всего экзистенциальная философия, попытка создать иудаизм без Бога.

Вы заметите, что число три присутствует везде, в Ego-функциях гештальта. В мистическом иудаизме есть так называемая трёхколонная система, которая очень перекликается с теми формами построения, которые мы видим. Если говорить о гештальте в современном мире, то это предмет исследования, осмысления в более широком поле: в историческом плане, в терминах сравнительной теологии, сравнительной философии.

Я не веду обучающих программ. Единственное место, куда я приезжаю, — это интенсив.

Если кто не знает, есть такая форма очень короткой обратной связи. Я просто хочу вас научить — это мой последний подарок. Мало ли, может, больше не увидимся. Я уже рассказал это на группе и вас тоже научу.

Марья Ивановна проснулась утром, задала птицам и подоила корову. Потом она надела сапоги и телогрейку и пошла на работу. Когда пришла на работу, переоделась в платье и целый час читала детям Пушкина. А потом спрашивает: «Ну что, дети, тронуло вас?» А они все хором отвечают: «Тронуло, Марья Ивановна!» Вот это позитивная обратная связь.

Давайте закончим нашу лекцию. Я очень люблю это слышать. Только, Марья Ивановна, не забудьте сказать: «Ну что, дети, тронуло вас?» — «Тронуло, Марья Ивановна!» Спасибо за внимание.