Панельная лекция тренеров интенсива

Начнем более или менее вовремя. Кажется, это такое мероприятие, на котором нам стоило бы что-то досказать или ответить на ваши вопросы, но мне пока досказывать нечего. Поэтому я передам микрофон дальше. Спасибо, Данила. Очень жду ваших вопросов. Может быть, что-то зацепилось из тем, о которых мы с Максом говорили: про границы, стыд, любовь.

Европейские и американские коллеги всегда удивляются тому, что в российской аудитории очень мало вопросов. Мне всегда интересно, есть ли они хотя бы внутри, а мы молчим. Думаю, это результат тяжелой судьбы нашей страны: надо было молчать, а вопросы задавать на кухнях. Вы в основном принадлежите к поколению, которое уже не росло в этих обстоятельствах, но каким-то образом унаследовало этот скрипт. Давайте попробуем его преодолеть.

Вот уже появился хороший первый вопрос: как преодолеть? Если человек говорит: «Я не умею задавать вопросы, боюсь, они у меня не появляются», — это тоже можно исследовать. Когда мышление замирает, так часто проявляется страх: мышление остановилось, вопроса нет. Тогда можно спросить себя: «Почему мне страшно задавать Данилу Несторовичу вопросы?» Вот примерно такой путь к вопросу.

У меня часто бывает так, что я сильно увлекаюсь изложением и, приближаясь к временной границе, не оставляю времени на вопросы. А это всегда интересно. Поэтому есть шанс завершить свой гештальт: послушать вопросы и попробовать на них ответить. Кажется, все, что хотели, мы уже сказали. Но вот вопрос: как жить, если любви очень много, прямо избыток?

Здесь есть несколько предварительных важных вещей. Во всякой любви присутствует эротический компонент. Его можно направлять на один объект, другой, третий, четвертый, но, если все в норме, он относится вообще ко всему, что есть в мире. В море можно входить с эротическими переживаниями, гулять по парку с такими же, слушать музыку. Этот компонент постоянно присутствует. Если я допускаю его в свою жизнь, мир оказывается немного эротизированным, но от этого небезразличным и привлекательным.

Еще я часто слышу в терапии, что людям не хватает любви: от кого-то не хватает любви, еще чего-то. Но получить любовь от другого человека невозможно — можно выделить свою. Другое дело, что собственной любви бывает слишком много. Если она направлена на одного человека, ему трудно это выдерживать. В детстве мы все приспособлены выдерживать большое количество любви, но часто за счет того, что невозможно ни рукой, ни ногой пошевелить, мышление не работает. Позже был придуман важный принцип: в мире есть нечто, куда можно выделять очень много любви, — это Бог. И, слава Богу, Бог выдерживает то количество любви, которое в нас есть. Туда можно направить этот излишек, не прессуя близких своей любовью, потому что их ею можно замордовать.

Я давно придерживаюсь мысли, что основная проблема людей — не недостаток, а избыток. Иногда один избыток сталкивается с другим избытком, еще с каким-то. Если этот избыток удерживается внутри, он начинает портиться, как недоенное молоко у коровы. Тогда вместо любви возникает ненависть, потому что любовь не умеют выделять. Поэтому важно по возможности относиться с любовью ко всему. Если ты что-то делаешь без любви, чувственная сторона в этом действии не расходуется и потом направляется куда-то в другое место, все перепутывая. По возможности все, что делаешь, стоит делать с любовью.

Чаще всего приходится работать именно с избытком любви, который есть у людей и который некуда девать при том раскладе, который они устроили себе в жизни. Земфира пела: «От моей огромной любви хватит нам двоим с головой». Иногда этой любовью другого человека действительно может накрыть, как штормом, и унести невесть куда. Когда слишком много любви сконцентрировано в одной корзине, как все яйца, другой страдает от насилия, которое происходит с ним со стороны партнера.

Меня сегодня в Фейсбуке по поводу одного текста спрашивали: «Что делать, куда мне деваться, если так много любви?» Но если она принимает агрессивные, поглощающие формы, можно вспомнить метафору детской площадки. Ребенок приходит и бьет другого лопаткой по лбу. Он потом не рассматривает ответный вопрос: куда ему расположить свою агрессию? В ответ он получает лопаткой, и люди с криками от него разбегаются.

Недавно моего приятеля, которому двадцать семь лет, постиг инсульт. Он вышел из больницы в страхе, и за день до моего отъезда мы говорили в парке. Он сказал: «Что мне делать? Я боюсь умереть, я еще ничего не сделал. Вообще ничего не сделал». И заявил, что будет сажать деревья.

Я слышу исходный вопрос немного иначе: сначала — «как жить?», а вторую половину, слово «если», можно выкинуть. Как жить, когда много любви? Может быть, достаточно ответить на вопрос, как жить. Гештальт-терапия, собственно, исследует именно это. Она не отвечает на вопрос, что делать, она отвечает на вопрос: как? Огромное количество вещей делается несколькими способами, и гештальт-терапия видит человека насквозь именно в смысле процесса. Она предлагает процессуально себя совершенствовать: создавать гибкую границу контакта, предназначенную не для того, чтобы отделять нас от мира, а чтобы соединять с ним. Впрочем, это одно и то же.

Любовь, ненависть и другие процессы происходят на границе контакта. Поэтому вопрос «как мне жить, если любовь, если семья?» относится к некоторому общему месту, которое можно начать исследовать. Например, специалист по семейным отношениям входит именно в такое общее пространство.

Если мы перестаем видеть реальность отношений, они становятся мертвыми. Слияние приводит к утрате их динамики, потому что в гештальт-подходе контакт — это обмен различиями. Зрелая любовь, зрелая идеализация должны эти различия осознавать и проходить. Если же идеализация сохраняется несмотря ни на что и ее слишком много, это часто показывает, что человек находится в критическом состоянии по отношению к своим отношениям с тем, что любит. Чтобы по-настоящему любить любой объект, важно различать и те его части, которые непривлекательны, отталкивают или нуждаются в изменении и улучшении.

Состояние, когда любви слишком много, довольно опасно. Тогда я начинаю требовать от отношений что-то еще — не только то, что могу приобрести вместе с кем-то, а не в одиночку. Когда любви слишком много, я как будто пытаюсь закрыть любовью и отношениями собственные недостатки: например, ужас одиночества или вопрос о смысле жизни. Тогда отношения нагружаются смыслами, которые не должны реализовываться с их помощью.

Такую любовь очень травматично утратить. Горе перестает быть горем и превращается в меланхолию, в затяжное состояние. Когда любви слишком много, ее очень трудно и почти невозможно потерять. Отношения тогда не могут закончиться, они продолжаются слишком долго. Здесь происходит извращение любви, потому что любить — значит позволять другому человеку быть самим собой. А когда любви слишком много, я уже не могу ему этого позволить: отношусь к нему как к собственной части, как к третьей руке. Если она тянется не к тому объекту, который я ей назначил, я злюсь, пытаюсь человека обрубить, сделать из него нарциссическую проекцию. Тогда страдают все.

А если любви слишком много направлено на тебя, страдаешь ты. Очень трудно оставаться собой, потому что теряешь себя и не можешь быть никем, кроме функционального объекта любви. И, кстати, с прошедшим днем рождения — вчерашним.

Можно еще обозначить пространство вокруг страха любви. Есть специальное явление, по которому отличают людей, выросших в неблагоприятных условиях: в бедных районах, в местах заключения, в дешевых психиатрических клиниках. Я забыл английский термин; речь об отзеркаливании, отсвечивании. Если к таким людям обращаются с любовью, они пугаются, потому что в их среде с этого часто начинается какая-то разводка: хотят на что-то развести. Страх может быть связан с определенной культурой, где принято подкалывать на этот предмет.

При этом стыд, связанный с переживаниями любви, — важная вещь. Стыд нужен еще и потому, что может остановить неадекватные проявления. Например, эксгибиционизм тоже можно считать проявлением любви, но иногда стыд останавливает человека от такого проявления.

У стыда и страха разная феноменология. В ярком выражении они принадлежат к разным группам переживаний и аффектов. Страх связан с восходящей линией интереса и возбуждения. При увеличении энергетики, при приближении объекта интерес может обратиться в легкий страх, затем в страх, панику, панический ужас. Если вы сидите на горе, смотрите в бинокль и видите, как в долине бегает мужик с топором, это может быть даже интересно. Но если этот мужик с топором уже в пяти метрах от вас и бежит к вам, интерес постепенно превращается в страх. А когда он приблизится еще сильнее, страх может превратиться в ужас. То же можно сказать о цунами, которое вы наблюдаете с горы или из долины.

Стыд, вина и смущение — возможно, разные грани одного аффекта. При стыде сильно меняется зрительное восприятие: часто возникает туннельное зрение, человек не способен контактировать. При настоящем стыде сокращается и витальность. Стыд, как правило, является обученной эмоцией. То, что стыдно в одном сообществе, может быть совершенно не стыдно в другом. Например, мужчина из Кимоса может сидеть в своем чуме с ниточкой на члене — и для него это достаточное количество одежды. Если бы вы сейчас сидели здесь так, это было бы недостаточным количеством одежды, и многие испытывали бы хотя бы смущение.

Есть прекрасная теория дифференциальных эмоций, где хорошо описана феноменология разных аффектов. Можно почитать Кэрролла Изарда, «Психология эмоций». Это особенно полезно, когда вы общаетесь с человеком, склонным разваливать переживание на ощущения. Тогда можно спросить: «Что у тебя с мыслями?» Если мысли остановились, руки и ноги ослабли — возможно, ему страшно. А если он не может смотреть в глаза, зрение туннельное, дыхание сокращено, исчезает ощущение витальности — возможно, ему стыдно. Примерно так можно действовать, исходя из осознанности.

В стыде есть и компонент страха. Это сложная, двойственная, амбивалентная эмоция: в ней обязательно есть желание что-то показать и противоположный импульс — это же спрятать. Поэтому в стыде присутствует большой компонент внутреннего возбуждения. Кроме того, это триадная эмоция: там всегда присутствует другой. Перед камнями стыдно не бывает, а если другой присутствует хотя бы в воображении, человек может испытывать стыд. Это социальная эмоция.

Максимум удовольствия часто можно получить именно в том поле, где стыдно. Здесь, на интенсиве, и в жизни встречается концепция «Полюби меня плохим». Когда человек делает вещи, которые ему стыдно делать, он таким образом приближается к другому. Если другой принимает его через стыдные истории или поступки, это, вероятно, и есть приближение. Одновременно стыд — разновидность социального страха: для него нужен свидетель. Если свидетель становится очевидцем нашей стыдной истории, мы можем избегать с ним контакта вместо того, чтобы обсуждать это и выносить на границу контакта.

Интересно, что если взять противоположное, такое гнилое состояние любви, как ненависть, то выражать его почему-то гораздо менее стыдно. Видимо, человек в этом случае оказывается слишком сильно защищен. Странно, почему это не переживается как нечто столь же постыдное. Когда мы пытаемся сделать другого таким, как нам надо, это уже не про любовь.

Это не про любовь, когда ребенка принимают только таким, каким нам надо. Любовь — это когда мы готовы тебя принять: мы родили тебя, чтобы любить, а не для того, чтобы ты потом что-то нам давал. От ребенка не требуется плата за родительские услуги; важно, чтобы он просто был и радовался рядом с нами. А если он печалится, мы не казним его за печаль.

Один из пациентов Ловена рассказывал, что у него была депрессивная мама. У мамы было достаточно своей печали, и он никак не мог разместить рядом с ней свою, потому что это ее расстраивало. Часто у таких матерей вырастают дочери-массовики-затейники и сыновья с химической зависимостью: они ищут хороший материнский объект и пытаются развеселить маму. Не себя и не совместной радости.

В зоопсихологии есть пример, связанный с безусловной любовью — одной из человеческих сказок, за которой все все время гоняются. Тем не менее у животных она заложена. Когда происходят роды, выделяется окситоцин: кошка безусловно любит котенка, вылизывает его, принимает и так далее. Речь, например, о высших млекопитающих.

Но затем начинаются условия. Если котенка забрали от кошки раньше двух месяцев, он не получает опыта, в котором кошка в ответ на его укусы может укусить его сама, обозначая границу. Такой котенок вырастает немного неадекватным и потом получает гораздо больше. Так же и у людей: если сформированы границы, если человек получил опыт и безусловной любви, и вовремя получил условие любви — встретился с границей другого, — то он будет чаще получать безусловную любовь, чем если будет все время гоняться за этим образом.