Введение в терапию отношениями

Девять утра — время, когда еще кто-то что-то соображает. Дальше уже непонятно, как будет, но тем не менее попробуем приступить к лекции.

Давайте построим ее на материале, который у нас сейчас есть, а именно на интенсиве. В данный момент здесь идет лекция, а сам интенсив — это определенное мероприятие, программа учебного характера. Этот учебный характер встроен в обязательную программу обучения работе в частной психологической практике методом гештальтерапии в программе Московского гештальт института. Все люди, которые проходят программу, должны как минимум один раз поехать на интенсив клиентами, а лучше два, и по мере продвижения в обучении как минимум один раз съездить терапевтом.

Это не форма, которую мы когда-то просто придумали из головы. Во-первых, мы увидели интенсивы, которые проводили наши зарубежные коллеги. Сама идея интенсива тоже возникла не случайно: она во многом опиралась на практику Джима Синкена, который был буддистом. Поэтому черты первых интенсивов и сама идея интенсива напрямую связаны с буддийским ретритом. Та форма, которая была преобразована вначале, связана именно с этой традицией.

Есть еще один важный момент: почему для нас оказалось столь существенным включать интенсивы в программу. На всей территории Советского Союза — пока отодвинем политическую сторону вопроса — существовала более или менее стандартизированная система образования и форм работы. При этом психотерапии как таковой было очень мало. Она стала развиваться только где-то в конце 70-х — начале 80-х, и то в формах гипноза, а затем, в 80-е, немного тренинга. Собственно, это почти все, что было.

В этой традиции практически не было психотерапии, которая опиралась бы на терапевтические отношения и всерьез работала с отношениями. Даже специалисты, много лет работавшие в этой области, могли понимать свою работу очень по-другому. Уже после 2000 года ко мне обратился один психотерапевт, работавший еще с советского времени, и сказал: «Я же являюсь групповым психотерапевтом». Я спросил: «А что вы делаете?» Он ответил, что работает в санатории, проводит гипноз: группа ложится на кровати, а он говорит людям расслабиться, использует для этого заранее подготовленный суггестивный текст. И спрашивает: является ли это групповой работой?

Я, честно говоря, не сразу нашелся, что ответить. Но это не является групповой работой, и понятно почему. Между людьми, которые лежат на кушетках, нет отношений. Эти отношения не подразумеваются и с тем, кто проводит работу: он выступает просто техническим исполнителем. Его легко заменить магнитофоном, как это и делали в комнатах релаксации в советские времена: включить музыку, поставить кассету с записанными словами — и все. Тогда зачем нужен человек, зачем нужны отношения?

В странах, где традиция психотерапии действительно давняя, важнейший фактор влияния был определен еще психоанализом Фрейда. Конечно, эта традиция не бесконечно древняя, но именно с психоанализа началось широкое распространение психотерапии. И одной из во многом революционных идей стало признание фактора терапевтических отношений. Мы работаем с отношениями: между клиентом и терапевтом, между людьми и ведущим в группе, с самыми разными отношениями. В этом смысле мы влияем на всю систему отношений человека.

Одна из важных идей состоит в том, что у каждого человека есть первичные отношения. Иногда они легко образуются и формируются, а иногда формируются с большим трудом, и тогда с самого начала в них закладывается масса сложного. Например, отношения между ребенком и условной «мамой». «Мама» здесь в кавычках, потому что имеется в виду любой взрослый, который заботится о ребенке. Ребенок в любом случае включается в живые отношения и развивается в них.

У взрослого и ребенка могут чудесным образом совпадать некоторые характеристики — это уже вопрос судьбы или случайности. Например, темперамент, точность распознавания мимических компонентов, способность их отражать. У человека в силу каких-то, например неврологических, причин может быть ограничена возможность выражать что-то лицом. И ребенок в этой ситуации теряется: как ему воспринимать эмоции, как понимать то, что происходит с этой «мамой»?

Ребенок нуждается в другом и нуждается в отношениях. Тогда он делает некоторый прыжок — прыжок под названием вера: «Я верю, что мама меня любит». Он не знает этого, не видит, но верит. Этот первичный прыжок затем будет повторяться в жизни во многом: знание станет заменяться верой. Хорошо это или плохо — другой вопрос. Когда-то это был механизм, благодаря которому ребенок приспособился и выжил.

Но в дальнейшем этот механизм может начать давать сбои. Человек начинает верить во что попало, в случайном порядке. Что-то из этого может оказаться полезным для него, что-то — вредным; что-то хорошим для окружающих, а что-то плохим. Это становится совершенно случайной вещью.

Точно так же в первичных отношениях может формироваться терпение. Например, «мама» достаточно инертна, а ребенок по темпераменту скорее холерик, быстро реагирующий на все вокруг. Ребенок на что-то реагирует, а мама еще тормозит, она флегматична. Чему тогда обучается ребенок? Он обучается терпеть: прежде чем что-то понять, надо потерпеть. И дальше это становится жизненной стратегией.

Понятно, что при такой привычке человек цепляет на себя очень многое из того, что вообще можно было бы не терпеть. Можно найти более удобное место для работы, можно какие-то вещи делать спокойнее, можно сделать свою жизнь комфортнее. Но человек, который слишком много терпит, похож на животное, которое бегает по репейникам: зацепило один репейник, другой, третий — и вот уже все в репейниках.

С другой стороны, может сложиться такое соотношение, которое подталкивает ребенка сразу возмущаться, немедленно что-то менять. Это тоже вроде бы хорошо, только себя в этом невозможно найти. Реакция возмущения, реакция возбуждения предшествует распознаванию того, что мне на самом деле нужно.

По возможностям, по тому, кто за кем присматривает и кто от кого зависит, мы живем в неравенстве. Это нормальная ситуация, к которой мы привыкли. Идея равенства возникает с взрослением, с появлением всей проблематики, которая в психоанализе сначала была обозначена как эдипов комплекс, а в более широком смысле является эдипальным содержанием отношений. Как строить отношения с теми, кто старше? С теми, у кого больше возможностей? С теми, кто, прости господи, умнее?

Можно считать себя самым-самым-самым и пытаться строить все отношения сверху. В этом смысле это эдипальная гиперкомпенсация: конечно, я точно знаю, как надо управлять государствами. Любая кухарка только свистнет — и уже готова компетентно осудить, как нужно управлять государством. Но это смешно, потому что многие вещи действительно очень сложны. Я и сам очень многого не знаю, особенно рядом с людьми, которые гораздо компетентнее меня в своем деле.

Поэтому эдипальная проблематика — проблематика того, что кто-то выше, а кто-то ниже, — постоянно вспыхивает в отношениях. В родительских отношениях это особенно очевидно. В семейных отношениях постоянно возникает вопрос: кто главный? И начинается борьба.

Эдипальные отношения сложны с обеих сторон. Если вам кажется, что только вам трудно с начальником, это не так: ему с вами тоже трудно. Если вы думаете, что с родителем сложно только вам, а ему-то чего, — ничего подобного. Ему тоже сложно, у него тоже много опасений.

На этом фоне возникают терапевтические отношения. Терапевт — это человек, более компетентный в некоторых вопросах, связанных с психологической жизнью. И клиенту нужно признать эту компетентность: подтвердить, что другой может разбираться в чем-то лучше. Конечно, можно проводить сессии одну за другой в постоянном конфликте и конкуренции: кто умнее. Неважно, открытая ли это конкуренция или клиент просто молчит, скрывает обесценивание терапевта и держит фигу в кармане. Или, наоборот, он всячески подыгрывает терапевту, изображая из себя дурачка: так, мол, терапевту будет легче. Такие отношения тоже бывают.

Задача терапевта — пытаться выровнять эти отношения, устранить из них подобные сложности. Несмотря на то, что я терапевт, а другой человек клиент, основой отношений остается взаимное уважение. Как терапевт я точно знаю, что клиент о своей жизни знает гораздо больше, чем я. Я никогда не узнаю всего, что он на самом деле знает о своей жизни.

С другой стороны, у меня есть определенный опыт выстраивания отношений с разными людьми. В этих отношениях я уже научился распознавать некоторые сложности и стараться сделать их заметными, видимыми для человека. Но то, что сложность стала видимой, не означает, что ее обязательно нужно менять, что она плохая и ее необходимо убрать. Вопрос о том, как жить другому человеку, — его вопрос, не мой.

К сожалению, в нашей культуре сохраняется традиция лезть в жизнь другого человека и объяснять ему, как следует жить: так неправильно, и здесь неправильно. У меня самого довольно много времени ушло на простое понимание: вообще-то я и сам не знаю, как мне жить. Что же я тогда буду говорить другим о том, как жить им? Это нелепо. Все, что я могу сделать, — показать человеку, как он это делает. А дальше он выбирает сам.

Если человек что-то делает, часто это неспроста: вся его жизнь приспособлена под эти особенности. Если их убрать, постепенно начнет меняться вообще вся система отношений. А система отношений — это и есть человек. Если отношений нет, то и человека нет.

Это ясно чувствуют многие люди, у которых отношения уходят, теряются, которые становятся все менее связанными с другими, то есть изолируются. В некотором смысле это нормальный возрастной процесс: постепенно умирают или уходят ровесники, друзья, теряются контакты, а с молодыми людьми становится все сложнее их заводить.

Похожий процесс можно наблюдать, например, при аутистическом развитии, при шизофрении: теряются отношения, человек становится все менее связанным с другими, и его самого становится все меньше. Потому что мы существуем только в отношениях и нуждаемся в них.

Позже отношения переносятся и на объекты. Это определенный этап развития каждого ребенка. Например, ребенок ударился об угол стола, сердится на него и хлопает ладошкой, наказывая: нехороший стол. С неживым предметом тоже выстраиваются отношения. И здесь возникает большая проблема: если первичные отношения изначально складываются криво, то похожим образом отношения будут строиться и с неживыми предметами.

Например, если из-за разницы темпераментов между «мамой» и ребенком, а также из-за каких-то сложностей с распознаванием эмоционального контекста ребенок становится избыточно неуверенным, он будет так же неуверенно трогать предметы, неуверенно что-то делать, с большим трудом обучаться обычным практическим действиям. Поэтому система отношений, с которой работают психотерапевты, оказывается важнейшей.

На интенсиве мы имеем довольно развитую систему отношений. Во-первых, формируется психотерапевтическая триада, треугольник: клиент, терапевт, супервизор. Конечно, она может перейти в драматический треугольник, но может и не перейти. По мере наполнения отношений между клиентом и терапевтом отношения с супервизором тоже иногда приобретают для клиента виртуальный характер.

Например, клиент поговорил с терапевтом и остался недоволен: ему кажется, что терапевт его как-то обижает. Но рядом сидит супервизор, и клиент рассчитывает: «Ага, сейчас супервизор ему скажет, сейчас за меня отомстит». Вот вам и драматический треугольник. Отношения наполняются: на кого-то мы надеемся, кого-то опасаемся, возникает целая система отношений.

Дальше эта система включается в основные группы, где находятся клиенты, терапевты и супервизоры. Эмоциональные переживания терапевта, клиента и супервизора включаются еще и в контекст группы. Во время моего контакта с клиентом я, как терапевт, все равно сдерживаю какие-то свои реакции, потому что мне нужно сначала их распознать: я не успеваю сразу их употребить. Потому что если начать немедленно употреблять их в разговоре, будет чердак и всё.

Плакать плохо — глаза потекут, зачем это надо? Лучше быть веселым, как работники телевидения, которые всё время демонстрируют, что кокаин — прекрасное средство для поддержания хорошего настроения. А на самом деле там, где есть боль, часто бывают слезы. Боль важна не как само переживание, а как указание на то, что что-то не в порядке. Что именно — это уже может быть разное.

Когда мы проводим интенсивы на новых базах, где раньше этого не делали, персонал и окружающие люди, особенно отдыхающие, временами с большим недоумением смотрят на работу клиента и терапевта. Двое разговаривают, один плачет, а другой ничего не делает, чтобы его развеселить. С точки зрения нормальной дурацкой логики психотерапевту надо немедленно рассказать анекдот, пуститься в пляс, поднять настроение. Анекдот рассказать всегда приятно, конечно. Но расстраиваться очень важно.

В принципе все чувства важны, но не как конечные переживания. Чувство, которое возникает у человека, — это станция на пути возбуждения. Есть какое-то возбуждение, оно быстро движется и оказывается очень сильным. Тогда я его останавливаю на станции под названием раздражение или злость. Это очень большая станция, но собственного содержания в злости нет. Если обратиться к психоаналитической модели, злость — это переживание сжатого сфинктера: когда важно не обосраться, живот болит, надо дотерпеть до горшка, а потом уже всё это вылить. При этом испытываешь злость.

Поэтому злое выражение лица, как говорят коллеги, — анальное: ротик сжат, как сфинктер, глазки в кучку и так далее. В самой злости нет особой ценности, кроме того, что за ней стоит сильное возбуждение. Вопрос в том, что это за возбуждение и куда оно дальше движется.

Чаще всего, забегая вперед, оно движется либо к острым переживаниям горя и потери, либо, наоборот, к любви и благодарности. И эти направления часто равнозначны: куда стрелочник стрелку повернет, туда всё и пойдет. Может пойти в крайнюю ненависть, а может — в любовь. В зависимости от стрелочника, что, в общем, одно и то же.

Очень забавно замечать, где находится эта стрелка, и помогать человеку ее переключить. Тогда получается совсем иное. Какой-то тупиковый путь, который в рассуждениях постоянно приводил к ненависти, потом оказывается путем к любви.

Например, человек рассказывает очень частую историю, социально поддержанную и социально приемлемую. Как люди могут выразить друг другу любовь? Пожалеть, посочувствовать. А чему посочувствовать? Например, тяжелой истории детства. Какая тяжелая история лучше всего появляется у большинства, по крайней мере у половины людей? Папа-алкоголик. Мама хорошая, а папа алкоголик. И вот тут слезы, печаль и всё остальное.

Потом начинаешь выяснять: хорошо, он алкоголик, а что еще ты можешь сказать про папу? Может быть, знаешь о нем что-нибудь еще? Выясняется, что он прошел войну, был в разведроте, у него много медалей. Это не пустяки. Потом, придя с войны, он организовывал какой-то совхоз или колхоз, продвигался, что-то делал, что-то осваивал, много сделал. Но всё это перечеркнуто и заблокировано, потому что стрелка намертво приварена к ненависти: он алкоголик — и всё.

А импульс-то другой. Когда мы его разбираем, выясняется, что там много любви. Был период, в котором было очень много импульса приближения, но он оказался полностью сблокирован. Любовь — очень мощное горючее. Если не использовать его по назначению, оно начинает работать ровно в противоположном направлении: приводит ко всяким взрывам и так далее.

Поэтому важно, чтобы эмоции выходили на правильные пути. Чем больше пути ненависти, тем больше в конце уничтожения, тем больше несуществования отношений. Это относится и к терапевтическим отношениям.

На интенсиве, насколько я видел по зарубежным интенсивам, которых осталось немного и куда я специально ездил смотреть, клиенты и терапевты чаще всего заранее расписываются. Если кто-то не приезжает, это становится большой сложностью: приходится искать замену, потому что всё укомплектовано один к одному. В этом нет одного важного элемента, который есть сейчас: элемента удачи или неудачи, того, как у вас сложится, насколько вам повезет. В шутку или не в шутку это можно назвать вашей кармой: кого вы выбрали в этой ситуации?

Вам может страшно повезти. Может быть просто нормально: выбрали — и нормально. А может оказаться настоящая неудача: думал одно, а человек оказался ужасным. Что происходит в обычной жизни? Мы разочаровываемся и, поскольку мы вежливые люди, говорим: «До свидания», уходим и думаем: «Нет, больше я с этим человеком ни встречаться, ни разговаривать не буду». Но что именно возникло во мне такого, из-за чего я хочу его избегать, мы в обычных отношениях не выясняем.

А в терапевтических отношениях это можно выяснить. Можно разобраться с этой негативной вещью так, чтобы она не приводила к разрушению системы отношений, к разрушению той паучьей сетки, которую каждый человек выстраивает. Благодаря этой сетке он может висеть на достаточно большой высоте, добывать себе пропитание и делать жизнь интересной. Терапевтические отношения и отношения на интенсиве помогают многое понять о собственных способах строить отношения, об отношениях между людьми и, возможно, разблокировать то, что разрушительно действует в нашей системе отношений.