Риск, боль

Важным явлением в нашей жизни и в терапии в частности являются боль и риск. Не та боль, когда мы режем себе палец, отрезая кусок колбасы, а та, с которой сталкиваемся, фрустрируясь в отношениях с другими людьми. Так или иначе, в эмоциональной жизни от этого не уйти.

Зачастую, когда мы появляемся на свет, все нам рады, и всё, что бы мы ни сделали, вызывает радость у других людей. А потом происходит что-то такое, и это уже не так радостно. Мы ещё не совсем понимаем, что происходит, остаёмся в лёгком недоумении: как же так, почему меня перестали любить, что ли, перестали радоваться моему присутствию в жизни этих людей? И чем дальше, тем хуже становится ситуация.

Я, может быть, слегка утрирую, усиливаю, но это нужно, чтобы лучше понимать, что происходит. Мы часто попадаем в ситуацию, когда не получаем того, чего хотим, и переживаем сильную боль. Как дети, которые искренне расстраиваются, когда не получают шоколадку. Смотришь — и он переживает настоящую трагедию. И я думаю: для него это правда трагедия.

Потом случается так, что мы перестаём хотеть эту шоколадку. Становимся взрослыми. «Ну ты же взрослый, ты же понимаешь». Ему, вроде бы, лестно, что его называют взрослым, но он правда не понимает, почему нельзя есть шоколад всё время. Ведь для него это удовольствие: он хочет его и радуется.

Мы вырастаем. Когда-то мы хотели эту шоколадку, а теперь хотеть её как-то уже не очень. Потому что мы поумнели, повзрослели, приобрели статус, жизненный опыт, семейное положение, стали какими-то важными людьми или не очень. Но та часть, которая когда-то умела так сильно хотеть, продолжает жить.

Зачастую к психологу, к психотерапевту приходят те дети, которые когда-то хотели шоколадку, отчаялись её получить, но всё равно чувствуют, что внутри что-то свербит. Шоколадка здесь, конечно, метафора: любовь, признание, восхищение.

Сейчас это особенно понятно в контексте интенсива: все эти рассказы привязаны к тому, что мы с вами проживаем вместе. Мы подходим к моменту, когда уже есть некоторый аванс доверия. Мы находимся с этими людьми в группах, в индивидуальной терапии и уже можем хоть немного доверять.

Я начал говорить о детях и вспомнил дочку. Она чего-то хочет, а я для неё выступаю таким рогом изобилия, воплотителем её желаний. Но она очень боится обломаться, не рискует обратиться ко мне напрямую и подговаривает маму пойти в посредники. Почему? Ведь если не получишь того, чего хочешь, ничего страшного не произойдёт. Но всё равно сталкиваться с этой болью она не рискует.

Я её очень понимаю. Как понимаю и людей, которые приходят в терапию и очень долго собираются с силами, чтобы соприкоснуться с какими-то болезненными вещами. Почему сейчас речь о боли? Потому что каждый раз, выходя за собственные границы, мы рискуем испытать это ощущение.

Мы живём в своих границах, в обыденной жизни, и там всё понятно. Когда нам кто-то звонит, мы уже примерно понимаем, что будет происходить. Была когда-то реклама какой-то сети: взрослый мужчина слышит звонок телефона, поднимает трубку и говорит: «Да, мама». Потом кладёт телефон, нажимает какую-то кнопку, идёт по своим делам, а каждые десять секунд продолжает звучать фраза: «Да, мама». Это на что-то похоже в жизни человека.

Что-то происходит, а возбуждение, которое было в детстве, оказывается сильно подавлено. Потому что, выходя из привычных ограничений, мы действительно очень сильно рискуем. И мы здесь собрались, чтобы попробовать рисковать. Кто-то знал об этом, кто-то не знал, но всё равно оказался в этой ситуации, и деваться уже некуда. Как и мне: я пришёл сюда, сел — и всё, уже никуда не денусь.

Я хотел чуть подробнее рассмотреть то, что происходит на разных этапах. У нас интенсив специфический, детско-родительский: здесь примерно в равных пропорциях находятся дети, взрослые и подростки. Подростки — особая категория перехода, тоже очень любопытная.

Что касается детей, основной облом детства — ограниченные возможности. Ресурсы находятся у взрослых. Возможность распоряжаться собственным временем тоже не в моих руках. Не знаю, помните вы или нет, но в детстве ключевой надеждой было: я когда-нибудь вырасту и буду делать всё, что хочу.

Знаете, как говорят: «Сейчас ты ещё маленький, подожди, а потом вырастешь и будешь делать всё, что хочешь. А сейчас мы твои родители, мы говорим тебе, что делать, что есть, что смотреть». И каждый раз ребёнок с этим сталкивается.

Какое-то время ко мне приводили детей-полуподростков, лет десяти, одиннадцати, двенадцати, с довольно странным запросом. Понятно, что их притаскивали встревоженные мамочки и говорили: «Он ничего не хочет. Лежит на диване, уткнулся в “Одноклассники” — и всё. Делайте что-нибудь». А что тут уже можно сделать?

То, что он перестал чего-то хотеть, — единственный вариант выжить в той ситуации. Когда мама всё знает, особенно если она реализуется в своём материнстве, хотеть чего-то становится слишком рискованно: вдруг захочешь не того.

Есть ещё такая ситуация: человек приходит на терапию, не учится в программе, просто приходит. Спрашиваешь: «А что вы сейчас чувствуете?» И знаете, что он спрашивает в ответ? «А что я должен чувствовать?» Возвращение себе права что-то чувствовать, чего-то хотеть — это тоже большой риск. Потому что, начиная хотеть и чувствовать, мы рискуем столкнуться с отвержением. Мы становимся другими людьми, не теми, к которым привыкли окружающие.

Те, кто уже какое-то время находится в психологии, наверняка замечали, что окружающие не очень довольны этим увлечением или относятся к нему осторожно. Почему так происходит? Потому что мы становимся агентами изменений. А чтобы чувствовать себя комфортно, людям нужно поддерживать некоторую стабильность.

И вот сейчас, в интенсиве, в группах и в индивидуальной терапии, снова появляется эта возможность — та, от которой мы когда-то отказались. Кто-то меня внимательно слушает, и это меня настораживает. Ещё и записывает. И эти приборы ко мне всё ближе подкрадываются. Надо у Наташи попросить баллончик от комаров, чтобы отгонять.

Потом мы проживаем в собственной жизни тот кусочек, когда единственное, на что можем рассчитывать... Дети, когда начинают чуть-чуть понимать, что и как устроено, переживают ещё одну любопытную вещь. В какой-то момент возникает ощущение: эти люди — не мои настоящие родители. Мои родные родители не могут так ко мне относиться. Появляется идея, что меня перепутали в роддоме или всё это специально устроено, чтобы мучить меня посильнее.

Кто-то совсем грустнеет, а кто-то в этот период начинает протестовать, например воровать деньги. Это протестная реакция против беззакония, с которым он сталкивается.

Иногда это переживание становится настолько всепоглощающим, что человек перестаёт хотеть жить. Редко кто доходит до реализации этих переживаний, но само ощущение возникает. Когда сталкиваешься с бесчувствием других людей, хочется умереть, чтобы они потом долго каялись: плакали, рвали на себе волосы и говорили: «Какие же мы были дураки несчастные, что так себя вели». Каким-то образом им отомстить.

Если в детстве хочется что-то у них взять, то в более позднем возрасте хочется отомстить по-настоящему. Но потом и это проходит. Мы становимся взрослыми — и тут начинается самое интересное.

Интересное в том плане, что у нас появляются все ресурсы. Деньги, ну или почти все необходимые возможности. Но остаётся переживание, которое я недавно поймал, когда ехал в машине и слушал радио. Музыка играет, потом реклама: какая-то танцевальная школа объявляет набор детей до четырнадцати лет. Облом, да, совершенно верно.

Мы сталкиваемся с тем, что прожили детство и отрочество, и всё это время вся жизнь была впереди. Это очень подбадривало: казалось, что всегда будет возможность что-то реализовать, сделать то, что хочется, обожраться шоколада. Нужно, конечно, потерпеть, но всё равно впереди была перспектива.

А потом приходится сталкиваться с тем, что эта перспектива уже не впереди, а позади. И в этот момент переживается сильная фрустрация: надежда, с которой мы жили всю жизнь, оказывается уже невозможной.

У нас это культурно не очень принято, а в европейских странах люди доживают до пенсии, потом надевают шорты, кеды, вешают фотоаппарат и уезжают в Японию. Понятно, они всю жизнь работали, копили деньги и теперь пытаются насладиться жизнью: едят хорошие витамины, чувствуют себя бодро и едут куда-то развлекаться. Думаю, это культурный феномен, который у нас только появляется.

У нас последний период жизни обычно принято переживать возле аптеки. Там как-то собираются, говорят, что всё не то и люди сейчас не те, — таким образом продолжают жить. Но я с удивлением замечаю, что на нашем интенсиве появляются отдельные индивидуумы, которые по этой заданной схеме уже не действуют.

На первой тренировке я работал в группе, и мы немного шалили: взрослым людям нужно было стать детьми. У них детства оказалось больше, чем у самих детей. Как будто взрослым уже нечего терять, а детям ещё есть что терять: они уже на пороге взросления. И взрослые отрывались настолько, насколько это было возможно.

Что касается терапии с детьми, основное переживание ребёнка в момент, когда его желания не удовлетворяются, — что его не слышат. Он кричит изо всех сил, а эти дурацкие взрослые его не слышат. Ведь ему правда это нужно. Единственное объяснение того, что он этого не получает, — что его не услышали.

Когда ребёнок попадает к психологу, ключевой момент, с которого начинается терапия, состоит в том, что психолог его замечает: его желания, переживания и уважительно к ним относится.

Помню, мы пришли в ресторан, дочка была поменьше. Официант подходит, обращается ко мне, к жене, а потом с таким же почтением обращается к дочке. И я вижу: она как будто стала выше ростом, у неё расправились плечи, и она делает заказ: «А мне, пожалуйста, будьте любезны, вот это». Это очень круто.

Почему день рождения — такой важный момент в жизни ребёнка? Потому что все вокруг меня, ко мне прислушиваются. Ну, терпят, скрипят зубами, но всё равно. Можно есть торт сколько влезет, потому что сегодня мой день рождения. Ты сидишь с колпаком на голове, уже не лезет, но ты всё равно запихиваешь, потому что завтра этого не будет. И ребёнок понимает: надо брать всё сейчас, это последний шанс.

Потом мы, конечно, становимся умнее и начинаем как-то иначе обходиться с этим последним шансом. Но для детей важная вещь — просто быть замеченными.

Дети немного иначе устроены, чем мы. Как мы понимаем, что мы есть? Можно потрогать себя, желательно наедине. Но мы что-то о себе знаем: просыпаемся, начинаем прокручивать в голове — надо сварить борщ, сделать ещё какие-то дела. У нас есть обширная социальная жизнь, через которую мы начинаем себя дифференцировать.

Дети устроены немного по-другому. Они начинают понимать, что существуют, когда их замечают взрослые. Когда взрослые замечают, что вот он есть. Это замечательное замечание.

Начинаешь с кем-то разговаривать — по телефону или просто в комнате, — и ребёнку тут же что-то нужно. Смотришь телевизор — он обязательно окажется между тобой и телевизором. Почему? Потому что, когда внимание не обращено на него, он думает, что исчезает, как будто его нет.

И что он делает? Обнаруживает себя, вылезает. Получает по шапке и спокойно уходит: меня заметили. А родители всё время заняты: спешат, работают, у них дела. Когда ребёнок совсем маленький и беспомощный, с ним ещё возятся. Но как только он чуть-чуть начал ходить своими ногами, уже всё: «Ты взрослый, иди сам».

Часто в этом месте дети начинают сильно себя сдерживать. Когда родители злятся на это вылезание, они начинают сдерживаться, переставать проявляться. Вернее, стараются убежать от самого момента нужды.

Благо у меня ещё маленькая дочка: когда она переживает этот облом, начинает плакать и убегать. И нужно большое дипломатическое искусство, чтобы удержать её в этот момент. Я всегда хожу за ней: она бежит, слёзы текут, а я пытаюсь её остановить. Для неё переживание того, что её замечают в этих переживаниях, как будто ещё сильнее усиливает боль. Она привыкла скорее с этим убегать.

Очень важная вещь — когда у взрослого хватает терпения находиться рядом с этими непонятными переживаниями. Почему ребёнок так себя ведёт? Он не очень понимает, чего хочет, потому что эта способность ещё не развита в полной мере. Ему трудно дифференцировать свою нужду, и неопределённость вызывает большую тревогу.

Когда мы не знаем, что с ним происходит, мы сами начинаем тревожиться. А чтобы не тревожиться, начинаем злиться. Понятно, что мы на него гавкаем, он как-то затыкается — и всё, уходит. Тогда возможность обратиться к себе и понять, чего он хочет на самом деле, не складывается. Потому что такая возможность возникает только в отношениях со взрослым.

Когда у взрослого достаточно терпения, чтобы ребёнок всё это пережил, он наконец понимает, чего хочет. И зачастую это совершенно простые желания, ничего невообразимого он не хочет. Но то, как он обнаруживает своё желание, сильно раздражает нас, родителей.

У меня в терапии есть детские психологи, которые рассказывают о кошмаре, переживаемом ими в детских провинциальных центрах. Родители, отчаявшись понять, чего хочет ребёнок, притаскивают его к психологу: «Исправьте его, пожалуйста. Пусть он скажет, чего хочет. Сделайте с ним что-нибудь, чтобы он уже как-то внятно говорил о том, чего хочет».

Людей мы практически не знаем, но к ним возникает много чувств. О чём говорят эти чувства? О том, что возможность, которую мы отчаялись реализовать ещё в детстве, каждый раз возникает во встрече с другим человеком.

Но, приближаясь к этому другому человеку, мы снова рискуем пережить то, что переживали когда-то. И часто работаем на опережение: ещё ничего не случилось, этот человек даже не подозревает, что нас нужно послать к чёрту с нашими претензиями на любовь, а мы уже, опережая его, делаем это сами — самоотвергаемся.

Итог всей этой истории в том, что такая возможность сейчас как никогда присутствует в данном пространстве: в группе, с вашим терапевтом, клиентом, супервизором. Скопилось необходимое количество энергии, есть некоторое доверие, вы уже начали достаточно сильно что-то переживать по отношению к другим людям. Сейчас самое время попробовать.

Но самое страшное, что может с вами произойти, — вы переживёте какой-то знакомый опыт, который уже переживали. Хотя это не самый большой риск. Самый большой риск — что вы можете пережить что-то другое. И вот это по-настоящему страшно. Потому что мы знаем, как переживать тяжёлые времена. А вот как переживать хорошие времена — похоже, придётся рискнуть их пережить. Так что настаивать не буду, но попробуйте. Правда.