Отцовство

Попробуем пока говорить без микрофона. Слышно? Хорошо. Сегодня лекция с Таей и Сашей. Насколько я понимаю, она впервые звучит в рамках этого интенсива и вряд ли прозвучит во второй раз в таком виде. Тема — отцовство. Обычно она мало затрагивается, ей уделяется мало внимания, поэтому мы попробуем сказать что-то новое, хотя и хочется опираться на старые шаблоны.

Когда я размышлял об этой лекции, мне было легче думать со стороны ребенка: зачем ему нужен отец, какую роль отец выполняет, какие чувства вызывает. Но мельком в списке тезисов возникла мысль о переживаниях самого отца. Обычно об этом почти не говорят, и говорить сложно. Попробую с этого начать.

Живет себе мужчина, и вдруг в его жизни появляется ребенок. Была женщина, а теперь появляется еще и ребенок. В связи с этим у мужчины может быть очень много разных переживаний и чувств — в том числе потому, что у него был собственный опыт сыновства, потому что отношения бывают разными, а спектр чувств очень широким.

Может возникнуть ощущение гордости: у меня появился ребенок, я стал больше, у меня есть семья, я теперь еще больше хозяин, чем был. Но мне почему-то кажется, что и до рождения ребенка, и после него мужчину чаще посещают другие чувства. Возможно, я ошибаюсь, но мой опыт именно такой.

Я стал отцом дважды. Первый ребенок родился у меня в девятнадцать лет — неожиданно. Я находился в среде, где рождение ребенка точно не было ценностью. В той тусовке это скорее воспринималось как что-то, из-за чего я ощущал себя лузером. И тогда очень сложно было опираться на это как отцу. Вторая дочь родилась, когда мне было уже тридцать четыре. Это было что-то, что долго и постепенно вызревало. Поэтому и ощущение от процесса, и чувства к ребенку были совсем другими.

Почему это важно? Отец появляется для ребенка не просто в момент зачатия, а тогда, когда оказывается в поле его внимания, когда ребенок начинает его распознавать. Это происходит ближе ко второму полугодию — в шесть, семь, восемь месяцев, когда возникает кто-то другой помимо мамы.

Мама — значимый объект, необходимый ребенку для выживания. Она создает поддерживающее поле: еда, безопасность, постоянное присутствие, принятие. И вдруг появляется кто-то другой, иной. Папа — тот, кто не мама. Не в смысле противопоставления, а в смысле кого-то совсем другого, как будто из другого мира, с другой планеты.

В связи с этим у ребенка может возникать много переживаний: любопытство, интерес, страх. Если смотреть психоаналитически, вместе с появлением другого может зарождаться и стыд. Это очень разная смесь чувств. Но папа важен еще и потому, что благодаря различию вообще начинает что-то проявляться.

Если взять, например, обои, то сначала это просто фон. Но чтобы начать что-то видеть, мы разглядываем точки, линии, рисунок. В этом смысле мама — фон: она постоянно присутствует. Мне кажется, мамы часто обижаются, что ребенок их не видит или не слышит. Но это может быть именно потому, что мама постоянно рядом. Ребенок начинает распознавать себя и другого, когда появляется кто-то отличный. Образы, гештальты формируются из различий — разницы красок, цветов. Так и папа: он другой, инакий, не мама.

— Ты хотел рассказать про переживания отцов, но быстро ушел от этой темы. Забыл?

— Нет, спасибо, Саша. Я перешел потому, что говорить об этом сложно. Всегда соблазнительно переключиться на детей: так легче и в терапии, и в лекциях. Проще рассматривать переживания ребенка и значимость отца для него, чем встречаться со своими чувствами.

Я уже частично сказал об этом на примере собственной истории. Может быть гордость, но могут быть и стыд, тревога. Мужчине иногда трудно осознать тревогу и поделиться ею — разве что в очень интимном разговоре. Например: «Я не справлюсь», «Я не окажусь хорошим отцом для своих детей», «Я не буду хорошим примером».

Могут быть и другие чувства: «Я стал больше, сильнее, у меня теперь свое племя, свое государство». Ответственность может переживаться очень по-разному. Может быть и ревность: была женщина, а теперь появился кто-то еще, кто забирает эту женщину. Он маленький, с ним вроде не поругаешься. Тогда мужчина может встретиться с одиночеством.

В этом смысле путь папы к ребенку более длинный. Мама как будто постоянно рядом, доступна. Папе приходится что-то преодолевать — иногда, например, маму. Отец другой, он может вызывать больше напряжения и тревоги и у ребенка, и у матери. Мама может осознанно или неосознанно не допускать отца к ребенку, хотя он пытается быть рядом. И ему приходится это преодолевать.

Эти чувства сильно влияют на то, какие смыслы задает отец. Мне кажется, отец связан с ценностями, ориентирами, с тем, как относиться к чему-то, как оценивать, какие делать выборы. Когда я готовился к лекции, пытался вспомнить, какую роль сыграл мой папа. Он присутствовал меньше из-за занятости, но какие-то ценности и ориентиры я все-таки связываю с ним. На это можно опираться.

Папа связан с автономностью и развитием. От того, какими эмоциями отец «заряжает» ребенка, зависит его отношение к развитию и ко всему новому. Отец более свободен: он приходит и уходит, заботится не только о ребенке, но и о чем-то или о ком-то еще. Это дает ребенку ощущение свободы.

Еще вспоминаются истории о том, что есть отец, а есть отчим. Все эти роли вызывают вопросы: насколько важен отец, насколько ребенок важен для отца. Я думал и о том, как привыкал к ребенку. У меня это получилось довольно быстро: я смотрел на него и думал, что появился маленький я. Он просто вырос таким, каким был я, только маленьким. И стало понятно, что о нем надо заботиться лучше, чем о себе, возможно, лучше, чем заботились обо мне.

Сложно оставаться только в рамках переживаний отца и не уходить в детский опыт. Но мне кажется важным рассказать и об этом. Я вырос без отца и, в принципе, неплохо жил. Не чувствовал особой нуждаемости в нем. Может быть, в раннем детстве было некоторое ощущение ущербности по сравнению с детьми из полных семей. Я стыдился своей фамилии, не очень понимая, с чем это связано. Скорее, это было связано с семейным контекстом: поддерживалась история о том, что отец плохой, что он бросил. На самом деле родители развелись, но это уже не так важно.

Где-то к тридцати годам я решил его найти — точнее, не найти, а познакомиться. Предпринимал усилия и познакомился. И как будто появилось ощущение целостности: что-то достроилось, что-то закрылось. Я не говорю, что стал целостным, как яйцо или бильярдный шар, но возникли какие-то качества, которых раньше не было. Например, дипломатичность. До знакомства я был резче.

Ребенок может жить без чего угодно — без отца, без матери. Но мы вчера говорили с Наташей, и она сказала: «В принципе, ребенку нужен отец». Я ответил: «Да нет, можно и без него». Она сказала: «Можно жить без руки, ноги или еще чего-то, но тогда это человек с ограниченными возможностями». Наверное, и здесь так: само присутствие отца в жизни открывает ребенку дополнительные возможности. Или, наоборот, отсутствие отца какие-то возможности закрывает.

Мне кажется, в какой-то момент ребенку важно проиграть конкуренцию отцу, особенно мальчику. Не знаю, есть ли такая конкуренция у девочек; возможно, если девочку воспитывают как мальчика или ожидали мальчика. Но если ребенок выигрывает конкуренцию у отца, то дальше ему, получается, нужно конкурировать со всеми мужчинами и побеждать. Тогда нет возможности принимать от мужчин поддержку: они воспринимаются только как конкуренты — либо слабые, либо сильные.

Опыт проигрыша вообще важен для любого человека: я могу не только выигрывать, но и проигрывать. В какой-то момент мы, конечно, идем дальше своих родителей — и отцов, и матерей. Это хорошо. Конкуренция в конце концов выигрывается, но позже — после двадцати, может быть, ближе к тридцати, возможно, с рождением собственных детей.

Я хочу вернуться к тому, о чем говорил Саша: к приходу и уходу отца, к тому, как ему подойти к ребенку. Почему я на этом фокусируюсь? Возможно, как врач, я всегда обращаю внимание на патологию и тяжелые вещи. Но здесь, на интенсиве, мне важно сказать об этом и с терапевтической стороны.

Как папе легче справиться со всеми сложностями — тревогой, напряжением, обидой, одиночеством? Я вижу два варианта. Первый — стать мамой: стать хорошим, теплым, заботливым, принимающим. Я это точно замечаю у себя. Но тогда, во-первых, я становлюсь конкурентом маме, а во-вторых, теряю какую-то часть себя. Мне кажется, это значимая утрата.

Второй вариант — уйти, совсем дистанцироваться: «Ну, вы там как-то сами справляйтесь». Это тоже способ справиться с обидой, несколько детский. Потому что иначе нужно бороться, договариваться, выстраивать отношения.

Почему я думаю об этом в рамках терапии? По факту терапевтов сейчас гораздо больше женщин. Как тогда поддержать часть, связанную с развитием? Не только с «мамскостью», принятием и фоном, на котором все хорошо, но и с чем-то иным. Важно оставить пространство, поле, хотя бы место в голове для того, что может появиться нечто другое — связанное с развитием, автономностью, отделением, риском, новизной, с возможностью столкнуться с чем-то.

Для меня это пока сложный вопрос. Он возник во время подготовки к лекции, когда мы обсуждали это с Наташей. Раньше я так не смотрел. Привычно сидеть, принимать, распознавать что-то за клиента. Но как поддерживать его так, чтобы он сам начал говорить, формулировать желания, договариваться, обращаться к кому-то лично, а не ждать, что группа в виде мамы его поймет? Это непростая задача и для клиентов, и для терапевтов.

— Вроде бы одна из целей терапии — получение нового опыта. А для этого всегда приходится рисковать. И маме, наверное, это сложнее.

— Да. Мужчина, как мне кажется, просто в силу физиологии и биологии к этому больше приспособлен. Ему тоже может быть страшно, но он может быть менее чувствительным или более сильным. Ему легче и естественнее поддерживать любопытство, интерес, движение к новизне и росту. Я пока не понимаю, как женщине-терапевту поддерживать эту часть, но она важна, чтобы клиент мог столкнуться с чем-то, попробовать.

Еще важно помнить: терапевт-мужчина может быть не только таким, какой он есть, но и носителем фантазий и восприятия клиента. Он в любом случае может казаться сильным, страшным, пугающим. Здесь стоит вспомнить Фрейда, который очень разочаровался, когда началась история про отцов и про инцесты, которых, в общем-то, могло и не быть. Речь идет о восприятии.

Мне не хочется поддерживать миф о том, что папа обязательно монстр. Безусловно, такие ситуации бывают, но не всегда дело именно в этом. Когда отец травмирует, опыт отношений с ним как будто отделяется, отщепляется: не хочется его принимать. Но когда удается прожить то, что у меня был такой отец, это становится и моим опытом. «Да, у меня был такой отец». Это не обязательно переживание насилия; здесь происходит своего рода амортизация, вспоминание. Это переживание сложности.

Это непростая задача и для клиентов, и для терапевтов: поддерживать возможность увидеть отца лично, а не как некую обобщенную фигуру, например в образе матери.

— Почему ты вспомнил Фрейда в связи с тем, что инцестов не было и все находится в области фантазии? Сейчас много литературы, где пишут, что именно в этом пункте Фрейд заблуждался, не верил.

— Мы не можем спросить у Фрейда. Я скорее опирался на источники. Возможно, это было его разочарование, и поэтому он начал изобретать другие способы поиска и разрешения этой проблемы: многое оказалось не реальным опытом. Я вспомнил и свой личный опыт терапии, когда многие мои переживания оказались связаны скорее с моими переживаниями, чем с реальными фигурами родителей. То, как я увидел, то, как услышал, — я опирался на эти два источника. И это, конечно, сложно обнаружить: всегда хочется приписать все только реальным фигурам.

Поаплодируйте Виктору. Какие объявления? Мы с вами находимся в точках приближения к экватору. Завтра у нас выходной.