Теоретический семинар. Динамическая концепция личности. ч.4

В начале сегодняшнего дня я зачитал критерии оценки шизоидного расстройства личности и попросил вас примерить их к себе — чтобы понять, что такое шизоидное состояние. Но бывает и пограничное состояние. Давайте я прочту его критерии, а вы попробуете отнести эти параметры к себе: насколько это бывает или не бывает.

Первый критерий — склонность прилагать чрезмерные усилия, чтобы избежать реальной или воображаемой участи быть покинутой. Насколько вы опасаетесь быть покинутой, насколько думаете об этом? Периодически такое, наверное, бывает. Вообще не бывает? Значит, бывает. Это не характеристика, а маркер: у кого-то его почти нет, зато следующий пункт может быть выражен сильнее.

Второй критерий — склонность вовлекаться в интенсивные, напряжённые и нестабильные отношения, где крайняя идеализация чередуется с обесцениванием. Такое, наверное, бывает. Третий — расстройство идентичности, неустойчивость образа или чувства «я»: «Не очень понимаю, что мне надо, какой я».

Четвёртый — импульсивность как минимум в двух сферах, предполагающих причинение себе вреда. Например, компульсивная трата денег, рискованное сексуальное поведение, употребление психоактивных веществ, переедание, нарушение правил дорожного движения. Этот параметр, пожалуй, встречается чаще. Пятый — реже: рецидивирующее суицидальное поведение, намерения или угрозы самоубийства, акты самоповреждения.

Хотя с самоповреждением бывают очень интересные варианты, которые сам человек никак не расценивает как самоповреждение. Например, операции или обращение к третьим лицам. Шестой критерий — аффективная неустойчивость, очень переменчивое настроение: периоды интенсивной дисфории, раздражительности, тревоги. Седьмой — постоянно испытываемое чувство опустошённости. Восьмой — неадекватные проявления сильного гнева или трудности с его контролем: частая раздражительность, постоянный гнев, повторяющиеся драки.

Слава богу, пограничные расстройства не настолько заметны, по крайней мере внешне. Но акты самоповреждения — действительно очень интересная вещь. Когда я работал с зависимыми в девяностые годы, один химически зависимый человек, рассказывая о своей жизни, упомянул, что у него было шесть тяжёлых сотрясений мозга. И добавил: «Но это же случайность». Я спросил: «А как случайность?» Он стал описывать разные ситуации, в которых очень экзотически выживал: то приставал к кому-то в баре и получал бутылкой по голове, то позволял пьяной подружке сесть за руль, и она въезжала на его машине в столб. В общем, было много творческих способов как-то себя повредить.

С другой стороны, самоповреждение сейчас становится частью культуры, своего рода самоукрашением. Мы недавно с Лерой говорили о том, куда движется мир. Мне кажется, он движется скорее к шизоидности: к индивидуализации, увеличению дистанций, изоляции людей друг от друга. Коммуникация остаётся, но идёт через электронные средства, а не непосредственно.

Все приборы рассчитаны на то, чтобы полностью обеспечить жизнь одного человека. Другой, в общем, как будто ни для чего не нужен: робот-пылесос ползает, что-то готовится, кофе варится, есть мультиварка. Всё будет обеспечено. И нет такой привязанности, такой нужды, чтобы люди были нужны друг другу.

Но пограничность даёт определённую ориентировку, ощущение: «Я хороший, а есть, конечно, нехорошие люди — например, коррупционеры, с которыми надо бороться». И часто это тот самый человек, которого можно когда-то познать. За счёт такой расчленённости всё выглядит нормально: они где-то гады, а я всё делаю правильно.

Теперь о нарциссизме. Попробуйте так же отнести к себе его характеристики. Во-первых, грандиозное самомнение. Оно у нас развивается, потому что всех воспитывали на книжках и примерно в одном направлении: все у нас принцы и принцессы, с соответствующими сложностями. На мой взгляд, принцессу определяют три параметра: капризность, изнеженность и избалованность. У кого-то нет капризности, но есть избалованность; у кого-то — изнеженность. Если оценить себя, какие-то параметры наверняка найдутся.

Нас, конечно, воспитывали как нарциссов. Сама процедура воспитания, чрезвычайный культ любви к ребёнку, идея «дети — наше будущее, мы ради них живём» задают очень высокую планку. Из этого следует поглощённость фантазиями о неограниченном успехе, власти, великолепии, красоте, идеальной любви. И каждый раз это наталкивается на то, что нам как будто чего-то совсем немного не хватает, чтобы достичь этой власти, великолепия или красоты.

Третий пункт — вера в свою исключительность. Есть ли у вас такая вера? Конечно, есть. Здесь важен один момент, связанный с герметичностью психики. Никакими средствами, кроме контакта, мы не можем проникнуть внутрь психики другого. Я не могу убрать из неё воспоминание, добавить его, переместить что-то, остановить мысль. Ничего. В этом смысле каждый абсолютно герметичен в своей психической жизни и потому единственен.

Если я переживаю себя как единственного, мне время от времени нужно внешнее подтверждение, что я единственный. И часто получить его оказывается неудобно. Например, мне нужно особое внимание официанта, чтобы он выделил меня как единственного, а он просто обслуживает — и не выделяет меня таким способом. Или на работе требуется, чтобы меня обозначили как уникального человека, но это никогда не получается. Когда я пытаюсь получить такое подтверждение в неподходящем месте, я получаю нарциссическую травму.

Нарциссическая травма — это то, что нарушает целостность «я». Нарциссу бывает трудно это пережить: что-то пробивает его нарциссическую защиту, построенную через обесценивание. Это вполне чувствительная вещь даже спустя много лет — лет пятнадцать.

Дальше идёт ощущение особых прав: «Я имею право на нечто особенное». Эксплуатация людей — не обязательно. Неумение сочувствовать тоже бывает, и это как раз та часть, которая может развиваться в реальной работе. Вначале сочувствие может быть развито не очень сильно, а потом его удаётся развить.

Ещё один пункт — зависть к другим и вера, что другие завидуют мне. Зависть вообще очень важное чувство. Здоровая зависть — единственный двигатель, благодаря которому я могу захотеть что-то, что есть у другого. В нашу эпоху тиражирования, если что-то есть у другого, это, скорее всего, можно воспроизвести — и тогда это будет и у меня. Иначе мне этого просто не захотеть.

С другой стороны, у клинических нарциссов на вопрос, знакомо ли им чувство зависти, обычно следует ответ: «Нет, мне не знакомо чувство зависти. Как я могу кому-то завидовать?» Ещё одно важное значение зависти состоит в том, что это выход из депрессии, пожалуй, единственный продуктивный выход. Если человек в депрессивном состоянии начинает кому-то завидовать, можно говорить, что он нашёл выход и состояние проходит. Другой стал ему интересен настолько, что ему можно позавидовать.

Дальше — демонстрация высокомерного поведения и отношения. Это встречается сколько угодно. Особенно удачно такое сочетание получается у шизонарциссов: для них это хороший способ эскалации, способ оградиться от остальных. Поскольку за этим нет потребности в близости, всё становится поверхностным.

Внешне шизоид с нарциссическим фасадом и нарцисс отличаются, пожалуй, одним. Нарциссу другой на самом деле нужен — нужен до боли. Эта потребность оказывается блокирована, но она есть. Нарцисс из легенды как раз ходил в попытках найти, обнаружить кого-то. У сильного шизоида этого стремления нет. В этом смысле его утверждение, что никто не нужен, может быть правдой: в одном случае другой очень нужен, а в другом — нет.

Нарциссу есть чем сочувствовать. У него много эмоционального наполнения: в глубине — дикое чувство стыда, нуждаемость в другом, сильные переживания, связанные с тем, что он долго делает для себя немыслимые вещи, чтобы чего-то достичь. Он уже устал это делать, но не делать не может. Шизоид же скорее полон мыслей, соображений, рассуждений, логики, но не чувств. В этом смысле нарцисс гораздо более эмоционально тёплый.

Полагаю, именно это вызывало у Кохута большую симпатию к нарциссам. В своих работах он даже избегал термина «нарцисс», говорил о трагическом человеке, о биполярном человеке. Он явно симпатизировал этим людям. И они действительно немалого достигают.

Из нарциссических клиентов мне особенно запомнилось несколько очень тяжёлых случаев. Один человек в итоге не стал моим клиентом, потому что довольно быстро обесценил нашу работу. У нас была одна консультация, во время которой я его очень сильно обидел: кто-то пришёл, меня позвали, и я вышел из кабинета поговорить. Потом вернулся и закончил разговор с ним. Речь как раз шла о том, что я не могу взять его в работу: напряжение было слишком велико, я бы не смог нормально работать. Я направил его к коллеге, которая в тот момент очень интересовалась тяжёлыми нарциссами и хорошо с ними работала.

Когда он ушёл, я вернулся к себе в кабинет. Мы сидели не за столом, а чуть в стороне, а на столе лежала стопка бумаги. На этой бумаге он оставил изображение мужского полового органа. Мне с коллегами было интересно, как дальше будут развиваться события, особенно после такого проявления.

Дела действительно развивались очень активно. Это был очень способный мужчина: он двигался вверх, чего-то достигал, получал успех, но удержаться не мог. Потом проваливался, постоянно штурмовал границы. По современной терминологии я бы сказал, что это было сочетание нарциссического и пограничного расстройства. Ситуация была особенно тяжёлой.

Приходилось придумывать много разных решений. В какой-то момент у него совсем не было денег, но коллега работала с ним в долг. Долг он в итоге нормально оплатил, потом даже компенсировал больше. Сложнее было со штурмами границ: «У меня тяжёлое состояние, нужно немедленно встретиться». Вроде бы по работе надо откликаться, но это именно штурм. В работе было очень много эмоциональности, пограничных проявлений, нарушений границ.

Но поскольку в основе он был нарциссом, в результате стабилизировался, набрал определённый вес, опыт и действительно достиг хороших карьерных результатов. Это, кстати, неплохо отразилось и на финансовом положении коллеги. Они работали четыре года, потом ещё были отдельные консультации.

В последнее время у меня работа скорее консультативная, терапевтическое консультирование: если есть показания, мы встречаемся какое-то время, но новых клиентов я не беру, только иногда вижусь со старыми. И большая часть тех, кто приходит ко мне, всё-таки шизоидные люди. Иногда это шизоидно-нарциссические случаи, но чаще просто шизоидные.

Возникает вопрос: если у шизоидов нет потребности в отношениях с людьми, хотя человек — социальное существо, как это возможно? Здесь важен комментарий о том, как формируется «я». Результатом первого действия становится некоторая интеграция — появляется «я». Но сначала должно появиться само «я», а у них оно ещё не собрано. Поэтому другой им пока вообще ни к чему: прежде всего нужно самим с собой разобраться, внутри всё не интегрировано. Потребность в другом возникает тогда, когда я интегрирован. Там много особенностей, и речь сейчас даже не о шизоидном расстройстве как таковом.

Иногда появляются персонажи с очень сильной зацикленностью именно на контакте со мной. Дальше происходит интересное: через меня они постепенно как-то адаптируются. Но в любом случае это один человек, тотальная привязанность. Можно ли считать её потребностью в другом — не знаю. Возможно, это скорее голод, желание сожрать. В одной комедии всё как раз построено на желании сожрать своего терапевта в некотором смысле. Видимо, авторов консультировали аналитики, и это вполне хороший ход.

Для меня такая потребность выглядит иначе, не как пограничная потребность в другом. Там нет депрессии, но есть некоторая ярость, если отменяется или сокращается встреча. Потребность направлена к человеку, но выглядит совсем по-другому. Её трудно описать: она сильная, очень сильная.

Один из таких экспериментов в моей практике был связан с человеком очень шизоидного, практически аутистического склада. Через психотерапевтическую работу он компенсировал свой аутизм. Обычные отношения он устанавливать не умеет, а терапевтические отношения научили его этому. Других отношений у него нет. Получилась очень забавная картина: практически идеальный роджерианец. Он готов выслушивать всё что угодно, стопроцентно присутствует на встрече, очень счастлив, когда к нему приходит клиент. Часто нарушает только то, что касается оплаты работы: ему трудно выдерживать финансовую сторону вопроса, потому что сама возможность контакта для него настолько хороша.

Что происходит у больных шизофренией в сексуальной сфере? Эрекция — вообще очень пограничное мероприятие, слишком контактное. Семьи у больных шизофренией бывают очень странные. В исследовании, которое проводил Андрей Бележов по поводу спонтанной ремиссии у больных шизофренией, в частности изучалась семейная адаптация. Она тоже оказалась очень специфической. Например, у нескольких больных были жёны-инвалиды, неходящие, потому что это безопасно.

С одной стороны, сексуальная потребность есть у всех. С другой — чтобы её реализовать, приходится очень серьёзно заботиться о безопасности: это может быть сложно и опасно. В этом смысле иллюзорные способы могут быть хорошими: сексуальная потребность как будто удовлетворяется и при этом безопасно. В сексуальной сфере действительно возникают большие проблемы.

Если разложить сексуальный контакт по циклу контакта, сначала идёт обеспечение безопасности, затем обнаружение другого и только потом какие-то действия. Очень часто это нарушается: первая фаза вроде бы обеспечена, а вторую пропускают — и ладно. Тогда сексуальные действия есть, а с кем и что произошло, непонятно. Это в равной степени бывает и у мужчин, и у женщин, даже с партнёром, с которым много лет нормальные отношения. В сексуальности всё может складываться иначе.

Если, например, я ем суп, то, с одной стороны, ем реальный продукт, а с другой — психически ем образ супа. Если я не даю себе труда сформировать этот образ, то физически живот набит, а чем именно — не понимаю. Вроде разрядился, а что это было — непонятно. Эта отношенческая часть в шизоидном мире часто опускается, игнорируется: быстрее, быстрее, чего тянуть, давайте переходить к следующей фазе. В результате физически живот набит, а психологически я пуст, потому что не получил какого-то образа.

Если физический голод есть, суп съеден, а образ не приготовлен, то человек не может его создать. В конце концов в работе этот образ может соединиться с физическим опытом. С сексуальностью сложнее: нужно смотреть каждый раз индивидуально, как именно это получилось. Обычно физическое всё-таки возникает первым.

Если происходит отказ от базовых, витальных потребностей, например от питания, это относится к зоне безопасности. Когда я начинал работать в психиатрии, существовало довольно распространённое мнение: если есть нервная анорексия, то это вообще шизофрения, потому что нарушается витальная потребность. Ведь можно умереть — как же так?

Я сейчас зачитывал данные о суицидальных попытках у пограничников: завершёнными оказываются 8 процентов. Из них, вероятно, ещё 6–7 процентов происходят случайно, по нерасчёту. Остальное — скорее пугающее действие. В зоне шизоида угрожаются отношения. Там логика может быть совсем иной: если человек задумал самоубийство, он просто самоубивается. Одним из критериев нарушения первой зоны, опять же в рассуждениях о шизофрении, считалась завершённая попытка суицида. Предполагалось, что человек всегда каким-то подсознательным способом выбирает жизнь, даже если всерьёз решил умереть: как-нибудь выкрутится. Но здесь эта защита может не сработать.

Упражнение стоит делать самостоятельно: отключиться, закрыть глаза и наблюдать мысли, которые приходят. Затем специально отслеживать: если появляются мысли о другом человеке, значит, я уже выскакиваю во вторую зону. А задача — немного побыть в первой: думать об объектах, о чём угодно, но так, чтобы там не было людей. Это очень сложная задача.

В этом упражнении как раз хорошо проявляется шизоидность. Я неоднократно обнаруживал, что трудно удерживаться внутри шизоидности: скорее быстро обнаруживается выход в пограничность. Кому-то легче, кому-то труднее. Потом можно обсудить, кто быстро выталкивается, а кому всё-таки удаётся побыть в некотором аутизме — думать о чём-то, но не о людях.

Пробой в нарциссической броне происходит тогда, когда человек получает то, что ему нужно: какое-то человеческое отношение, эмпатию, которую он не ожидает получить от окружающих. Если ему в этом повезло, броня может немного уменьшиться. Важно, чтобы рядом оказался психотерапевт, который сможет сквозь эту броню приблизиться к клиенту, как бабушка с пирожками. Ради таких случаев, собственно, и работает психотерапевт.

Я уже упоминал Боба Ризника. Для него главным было достижение полного эмоционального контакта, эмоционального резонанса с клиентом, то есть встречи. Удачная сессия — та, в которой этот момент встречи произошёл. Если он не случился, значит, что-то не сложилось. А с нарциссом, у которого всё находится в нарциссической броне, встреча может оказаться невозможной.

Если у человека сильны и нарциссическая, и пограничная части, клиенту может быть тяжело. Но каково терапевту? Я знаю нескольких таких терапевтов. Они очень значимы для своих клиентов, потому что у них есть сильный эмоциональный заряд и определённые нарциссические возможности, таланты. Сложность для них — справляться с собой. Формально рамку сессии они соблюдают, но временами, как говорится, бесятся: эмоций слишком много.

При этом интервенции у них могут быть очень хорошими. Но нарциссизм играет плохую штуку: он распространяется и на клиентов. Терапевт начинает ожидать от клиента достижений по жизни, и клиенты эти достижения обеспечивают. В результате они сами немного становятся нарциссами. Это заразно. Хорошо это или плохо — не знаю. Возможно, без встречи с таким терапевтом не было бы действительно сильных жизненных сдвигов. Но позиция терапевта получается уже не нейтральной, а слишком заинтересованной.

Я периодически обсуждаю такую ситуацию с одной коллегой. Её аргумент прост: что в этом плохого, если человек продвигается, достигает, что-то улучшает? Среди мужчин я знаю случаи, когда очень сильная эмоциональная вовлечённость в работу в итоге почти привела человека к уходу из профессии. Работа провоцировала массу чувств, с которыми было трудно справляться. А что обычно делают психотерапевты, когда не справляются? Во всём мире, не только у нас, пьют. Риск алкоголизации у психоаналитиков — один из ведущих, потому что, если постоянно удерживаешь эмоции, потом нужно как-то с ними обходиться.

Вопрос о шизоидной и пограничной составляющих действительно важен. Про шизоидную часть говорится много, а про пограничную — почти нет. У меня даже была идея, что нарциссическое вообще относится к другой области. Если обратиться к теории объектных отношений, там как будто есть только два варианта: шизоидно-параноидная и депрессивная позиции. Третьей части нет. Но использовать третью часть всё-таки может быть полезно — это рабочий инструмент.

Когда психотерапевт не понимает, что делать, не знает, на что опереться, ему трудно. Можно опираться на какую-то типологию, на клиническую диагностику, на модель Self-процессов, на формы сопротивления. Необязательно опираться на всё сразу. Если вы умеете хорошо опираться на что-то одно, этого достаточно.

Один из важных для меня коллег и, может быть, учителей — Харм Синиц из Голландии. Он фактически работал, используя модель форм сопротивления: проекции, проекции, затем от проекции к интроекции. И этого ему вполне хватало. Я же человек переменчивый: какое-то время мне нравилась одна модель, я работал в ней; потом нравилась другая; потом придумывал какой-то свой вариант и работал уже с ним. Сейчас у меня период, когда я думаю, не нужно ли ещё что-нибудь.

Нарциссизма мне, конечно, не хватило, чтобы описать его так, как хотелось бы, чтобы получился один прекрасный текст. Возможно, он как раз и помешал: всё, что я делал, мне не нравилось, казалось недостаточно прекрасным, поэтому я это бросал. Может быть, это и есть работа нарциссической структуры личности.

Иногда я беру художнические идеи. Есть такое предположение: пограничные нарциссы, нарциссические клиенты, работая со своей сильной частью, могут в чём-то продвинуться. Например, у той женщины-психотерапевта, о которой я говорил, сильны и пограничная, и нарциссическая части. Она не может в этом просто оставаться. Для неё выдерживаемость — это хорошо, но в другом месте нужно принятие. Дальше начинается попытка стать кем-то ещё, стать какой-то другой. Отсюда идут все эти смены, истории. Если я знаю, что у коллеги есть, например, история про «Ивана Антоновича», я понимаю: это сильная нарциссическая вещь, часть личности. Ну а что с этим делать — отдельный вопрос.

Большая ошибка и большая сложность возникают, когда терапевт, сливаясь с клиентом, усиливает ту его часть, которая борется с другим помогающим человеком. У меня были такие сложности, которые приходилось решать даже этически. Мы специально обозначаем, что занимаемся психологической стороной вопроса. Лекарственные назначения — не наше дело: мы не должны ни критиковать их, ни поддерживать. Это можно обсуждать с лечащим врачом, но очень осторожно.

У людей довольно много представлений о том, что им якобы только таблетки мешают, а без них всё было бы прекрасно. Это худший вариант психологической гибкости, близкий к идее, что любые болезни — это только психосоматика: сейчас мы найдём причину, по которой возникла какая-то серьёзная болезнь, и всё станет лучше. Вообще это мошенничество, потому что психологический фактор, конечно, есть, но мы занимаемся только этой частью — частью, связанной с программой. Заменить что-то в железе мы не можем, работаем с тем железом, которое есть. А уж как его приведут в порядок те, кто работает с железом, — это уже их дело.

Кстати, про железо. Есть словосочетание, которое относится к шизоидам: «сенситивный шизоид». Это наиболее интересная часть шизоидов — люди, которые очень чувствительны и в какой-то области распознают гораздо больше всяких оттенков, гораздо внимательнее к окружающим. Как правило, они могут много дать и в творчестве, и в работе с терапевтом. Они меня обогащали своими замечаниями, обнаружением каких-то нюансов в собственной жизни и в жизни окружающих людей. Так что это хорошая история.

Ну что, у нас без четверти. У меня постепенно уже спал энтузиазм, поэтому, может быть, не будем буквально дотягивать до семи. После перерыва, видимо, уже начинает сказываться усталость. Спасибо вам.