Теоретический семинар. Динамическая концепция личности. ч.1

Моя задача — рассказать, как сейчас выглядит динамическая концепция личности. Сначала нужна небольшая преамбула, потому что больше всего изменился, наверное, общий взгляд на гештальт-терапию, и некоторые акценты стали яснее.

По ходу рассказа я буду пользоваться разными метафорами, потому что метафора — это, по сути, единственный способ описания. Неважно, художественная она, музыкальная или научная: научное описание тоже является метафорой. Нет абсолютно точных научных категорий, есть описание, понятное внутри той или иной системы. Поэтому я буду использовать разные метафоры, чтобы приблизиться к изложению этих идей.

Хочу напомнить несколько простых вещей, которые, однако, усваиваются не сразу. Психологи занимаются сознанием и тем, что производится сознанием. Всё, что относится к психической жизни, — это разные формы существования сознания. Сознание — действие, процесс, а не нечто стабильное. Это постоянный способ осознавания и соотнесения воспринятого с тем, что находится в памяти и в различных социальных структурах, в частности в гештальтовых образах.

Как организм состоит из клеток, так сознание состоит из гештальтов. Есть постоянно поддерживаемый процесс сознания; в нём присутствуют волевые, эмоциональные процессы и процессы обнаружения себя, которые обозначаются как личностные. Личность — это постоянное восстановление себя. Если по какой-то причине этот процесс нарушается, личность исчезает: когда у человека нет сознания, в этот момент нет и личности. Она существует лишь постольку, поскольку возникает процесс осознавания.

Сложность в том, что мы постоянно имеем дело с процессами, а их трудно зафиксировать. Исследовать их можно по изменениям: что-то увеличивается, что-то уменьшается, меняется само протекание процесса. Невозможно зафиксировать и сказать, что у нас есть определённое количество сознания: оно может возрастать или уменьшаться, с ним происходят разные вещи.

Поэтому попытка найти точное словесное определение всегда одновременно важна и ложна: в конце концов мы всё равно определяем нечто неточное. В психологии одними и теми же словами называют разные вещи, а разные явления — одинаковыми словами. Один из авторов, описывавших этот процесс, специально обозначал такую неизбежную неточность, приблизительность: точно назвать процесс мы всё равно не можем, только приблизительно.

Особенно заметно это в области эмоциональных процессов. То, что люди воспринимают как злость, зависит от очень многого; то, что воспринимается как другие эмоциональные проявления, часто оказывается чем-то совсем иным. Эмоциональные процессы всегда комплексны и обеспечиваются определённым эмоциональным тонусом организма.

Поэтому я буду говорить приблизительно, пытаясь описывать явления как явления. Параллельно я буду ссылаться на разные источники, где они могут называться в рамках одной терминологической системы, а могут обозначаться не очень чётко. Материал в итоге может оказаться сложным. Возможно, потом будет проще вернуться к клиническим определениям, хотя и в клиническом подходе остаётся много неопределённостей.

Если мы говорим о процессах, то среди них есть совсем базовые. В гештальт-терапии таким элементарным процессом, происходящим на самых разных уровнях, считается построение и разрушение гештальта, иначе — цикл контакта. Сначала мы ориентируемся, затем выделяем из окружающей среды объект, связанный с удовлетворением возможной потребности, сближаемся с ним, совершаем какие-то действия, удовлетворяем потребность — и гештальт разрушается.

Гештальт — это момент, когда выяснено, что перед нами и что с этим делать. После этого происходят действия; действия завершены, потребность удовлетворена. Эта форма организации поведения постепенно развивается так, чтобы обеспечить максимальную устойчивость процесса, поскольку он является одним из самых базовых.

Цикл контакта обозначают и рисуют по-разному, в зависимости от школы. Например, цикл в виде кривой нормального распределения относится к школе Изидора Фрома. Буквально циклическое изображение связано со школой Перлза, которую поддерживал Зинкер. Серж Гингер изображал цикл контакта в форме звезды.

Когда я всерьёз думал об этой теме, связывая определённые характеристики личности с фрагментами цикла контакта, стало понятно, что первая часть цикла однозначно располагается в зоне, которую в школе Кляйн обозначают как шизоидно-параноидную. Это относится к психоаналитическому направлению, к теории объектных отношений: шизоидно-параноидная база охватывает период примерно от рождения до полугода.

Все дети проходят эту фазу. Её основная задача — минимально взять себя под контроль: чтобы фокусировались глаза, чтобы можно было более или менее осваивать движения. Это аутистическая фаза, когда другой человек ещё не помощник, а скорее дополнительное осложнение. Пока ребёнку нужно самому разобраться со всем этим и как-то себя интегрировать.

Эта фаза заканчивается комплексом оживления: ребёнок начинает фокусироваться на лице наклонившегося к нему человека, возбуждается, машет руками, старается удержать взгляд. С одной стороны, он ещё беспомощен и может только расстраиваться, когда другой уходит, и радоваться, когда тот приходит. Это уже вторая фаза, которая продолжается примерно два-три месяца, после первых двух месяцев жизни.

Затем обнаруживается возможность манипулировать другим человеком. Ребёнок понимает: можно закричать — и кто-то придёт; можно каким-то образом изменить ситуацию, с ней можно обращаться. Примерно тогда же появляются первые манипулятивные действия с предметами: погремушками, попытками дотянуться до разных объектов и так далее.

Далее мы всё время возвращаемся к первой фазе — фазе ориентировки, когда я пытаюсь как-то интегрироваться, отделившись от эмоционального процесса. Если ребёнок, с одной стороны, имеет предрасположенность к шизоидной структуре, а с другой — воспитывается так, что эмоциональные процессы приходится отделять как слишком затратные, сложные и ненужные, то эмоциональный обмен начинает восприниматься как помеха.

Следствием становится снижение социальной интуиции. Социальная интуиция требует интеграции эмоциональных процессов, эмоционального резонанса с окружающими и одновременно поведенческих, интеллектуальных процессов. Людям с такой структурой проще не включаться в социальный контекст: в силу этого расщепления такое включение оказывается достаточно сложным.

При этом все мы можем находиться в подобных состояниях. Если психика — это процессы сознания, то существует не только отражённая сознанием реальность, но и сама реальность. Иногда очень полезно проверять себя и ориентироваться на неё.

В росте и развитии ребёнка с самого начала включается базисная схема: сначала ориентировка, затем обеспечение привязанности и поиск контакта. Поиск контакта — важное явление, хотя он плохо описан и в гештальтистской литературе, и вообще. Это период некоторой латентности: в сознании как будто ничего особенно не происходит, мы что-то поняли, сориентировались — и возникает пауза.

Развитие человека происходит вполне гештальтистским, поведенческим способом: сначала мы что-то совершаем вовне, а затем это внешнее действие становится внутренним. Сначала мы пытаемся вовне прожить неопределённость: что приходится делать, к чему мы вынуждены приспосабливаться. Потом это становится внутренним состоянием растерянности, неясности относительно того, что делать дальше, и необходимостью ориентироваться в ситуации.

Нормальное, здоровое шизоидно-параноидное состояние — это некоторая растерянность, из которой затем определяется, что делать дальше. Ненормально, когда к растерянности добавляется возбуждение, которое необходимо остановить, чтобы сориентироваться. Если я всё время сам двигаюсь, мне трудно понять, откуда приходит звук, что опасно, а что нет. Нужно остановить активность. Но, останавливая её, я чувствую тревогу, и эту тревогу необходимо каким-то образом терпеть.

Для практикующего психолога навык ориентировки, способность выдерживать собственную тревогу и не спешить преждевременно привязываться к какой-то работе очень важны. Чем больше способности к ориентировке, тем больше шансов выбрать наиболее важную фигуру. Человек — действительно сложная система: разных фигур, разных потребностей оказывается много, а организм один. Одновременно обеспечить две разные потребности сложно, их необходимо выстраивать в очередь. Если очередь выстраивается неправильно, потребности начинают конфликтовать, и становится трудно построить эффективное поведение. Это важная часть терапии, связанная с формированием потребностей и их осуществлением.

Дальше появляется период, когда обнаруживается другой человек, а затем и объект. Это интересная вещь: сначала обычно фокусируется человек, а уже потом объект. Поэтому объект для ребёнка оказывается персонифицированным. Позже в жизни человек может, например, удариться о стол и стукнуть по нему в ответ, как будто имеет с ним дело. В этом нет мистики: стол для него, как и для всех нас, изначально был живым, как и остальные объекты.

Так было и в древних культах: духи находятся в разных объектах. Это отражено, например, в «Синей птице», где говорится о духах вещей. То же относится к описаниям природы в «Войне и мире» Толстого. Антропоморфизм не является чем-то привнесённым, он изначален. Другой человек с самого начала становится конечным объектом, на котором ребёнок тренируется удерживать внимание: сначала долго, потом всё меньше. Иногда объект пытается удерживать внимание ребёнка дольше, чем нужно, и тогда ребёнок расстраивается.

Так формируется процесс фокусировки и удержания определённого объекта. Если всё в порядке, складывается навык удерживать объект. Если не всё в порядке, формируются определённые особенности, например связанные с ригидным удержанием. Об этом подробнее можно будет сказать позднее.

Наконец, третья часть — манипуляция. Чтобы манипулировать, мне нужно отпустить объект. Если ребёнок плачет и мама или заменяющий её взрослый подходит и находится рядом, ребёнку, чтобы попробовать манипулировать, нужно перестать плакать и заинтересовать маму собой. Потом он снова зовёт её, чтобы она подошла. Чтобы что-то происходило, нужно отпустить.

Здесь есть два разных барьера. Первый — страх перехода от ориентировки к выделению одной фигуры. Пока я ориентируюсь и ничего не выделяю как объект фиксации, я могу чувствовать себя безопасно. Но, ухватившись за что-то, я могу ухватиться не за то: объект может оказаться опасным. Этот страх нужно преодолеть. Второй страх связан с тем, чтобы отпустить объект, в который я вцепился. Чтобы удержать его, надо уметь его отпустить. А это страшно: он может исчезнуть, его не будет.

Эти две точки являются ключевыми в процессе цикла контакта. Именно здесь вмешательство психотерапевта может быть полезным: чтобы перейти из состояния тревожной, бесконечной ориентировки в поле к выделению нужной фигуры.

В этом смысле важна устойчивость связанности: выделить объект концентрации внимания, создать устойчивую связь между мной и объектом. Слово «объект» я употребляю здесь буквально, как в теории объектных отношений. Этот термин очень похож на термин «гештальт», и даже характеристики близки: есть частичный объект, есть плохой, например незавершённый, гештальт. Похоже, что люди в разных системах описывают одни и те же явления, пытаясь выстроить непротиворечивую теоретическую систему.

В некоторых случаях эти системы выглядят вполне прилично, но они в любом случае неполны: это только одна сторона вопроса. В отношении гештальта — тоже. Гештальт-терапия может получить преимущество, если свободно использовать другие терминологии, не обязательно относящиеся к гештальту. Тогда можно концентрироваться не на теоретических противоречиях, а на объекте, то есть на том, что происходит.

Дальше — о динамической теории личности. Почему её в своё время назвали динамической? Психодинамическая терапия определяется тем, что те нарушения, которые мы видим сейчас, являются результатом развития данного человека. В этом смысле то, что я сейчас описал, относится к теории развития: к тому, каким образом в развитии человека формировался цикл контакта. Поэтому это напрямую относится к психодинамическим направлениям.

Есть психотерапевтические направления, не относящиеся к психодинамическим, например экзистенциальные. Там нет теории развития: человек как будто сразу появляется взрослым, ответственным и так далее. Мне же интересно другое. Динамическая концепция личности и терапии — это ещё и попытка связать текущую гештальтистскую теорию с другими системами, которые строятся скорее на структурных, а не на процессуальных принципах. Это, в частности, психоаналитические концепции.

Изменение функций Personality, то, как они образовались, можно описывать структурно. Но если мы рассматриваем процесс, его можно понять через функции и их изменения: на что это направлено и каким образом меняется.

Что касается личности, то, во-первых, личность — это система приспособления: к собственным сложностям и к сложностям окружающего мира. Если бы у нас не было собственных сложностей и не было больших сложностей в окружающем мире, личность была бы не нужна. Это такая парадоксальная критика психоаналитической теории личности: если всё устроить правильно, личность не должна формироваться, и тогда всё будет в порядке.

Но приспосабливаться всё равно надо. Каким-то образом определять, что можно не делать, постепенно приходить к мысли, что и это можно не делать, и это, а в конце концов ничего не делать. Но это долгий процесс, потому что вначале молодая активность толкает нас набирать всякие обязанности: одно, другое, третье. Сейчас этого, правда, меньше: современный мир более либерален. Но тем не менее.

Описание личности в структурных концепциях, в отличие от процессуальных, очень удобно для диагностики и классификации людей. Если возникает классификация, скорее всего, речь идёт о структурной теории. А в теориях гештальтистского, процессуального свойства это очень сложно. Настолько сложно, что экстремистское течение в гештальт-терапии в какой-то момент вообще от этого полностью отказывалось.

Один из серьёзных теоретических моментов расхождения был, например, между двумя представителями Лос-Анджелесского института — Гарри Йонтефом и Бобом Лисиком. Боб Лисик был своего рода рыцарем гештальт-терапии и пытался развить собственные теоретические построения через диалоговую модель. На самом деле он описывал перенос, но пытался делать это, не используя слово «перенос», отходя от психоаналитической теории. То же относится к клинической части: как будто клиническая часть — всё, что за пределами гештальт-терапии, а нам важно то, как у человека проходит цикл контакта, как возникает полный контакт и так далее.

Гарри Йонтеф был больше связан с клинической частью, поэтому у него больше клинических работ, в частности о нарциссизме. Но если мы говорим о нарциссизме, то говорим уже об определённой структуре. Получается, что вместо процесса начинаем говорить о структуре.

Для себя я примирил эти разные взгляды, чтобы обрести большую свободу: можно обращаться и к клинике, потому что там много интересных и хороших сведений, много наблюдений, которые дают поддержку в работе — поддержку пониманием, интеллектуальную поддержку. Практикующему психологу, психотерапевту нужны какие-то металлоконструкции, костыли, убежища, потому что ты находишься один на один с другим человеком и лучше всё-таки на что-то опираться.

Например, можно опираться на гипотезы, взятые из клинических или социально-психологических наблюдений. И здесь, пожалуй, стоит перейти к описанию тех же трёх метапотребностей, но другими словами.

В конце 1950-х — начале 1960-х был такой автор, Вильям Шульц. Наверняка вы встречали его работы. Он был тесно связан с гештальт-терапевтами, но прежде всего был социальным психологом, работавшим в Стэнфорде, неподалёку от Эсалена. С Перлсом они были знакомы. Шульц стал известен благодаря ФИРО — опроснику и идее о том, что люди объединяются в группы для удовлетворения трёх базовых потребностей.

В принципе все группы и коллективы связаны с удовлетворением базовых потребностей. Если я работаю с группой в соответствии с этой теорией, мне нужно следить за тем, как у членов группы удовлетворяются следующие потребности. Первая — принадлежность. Важно подчёркивать, обозначать, что это наша группа и что люди к ней принадлежат. Например, спрашивать об отсутствующих, давать каждому человеку высказаться. Отсюда необходимость первой встречи, когда люди что-то рассказывают о себе, чем-то обмениваются. Тем самым поддерживается их принадлежность к данной группе.

Принадлежность — часть потребности в безопасности. Если я принадлежу к какой-то группе, то предполагаю, что эта группа будет за мной немного присматривать. С этим связано, например, безопасное расположение хищных и стадных зверей в круге. У хищников глаза расположены на фронтальной поверхности: если я сижу один, кто-то может незаметно подкрасться сзади. А если мы сидим в кругу, тот, кто напротив, видит, что происходит за моей спиной. В этом смысле круг создаёт определённую безопасность.

Так сидят и собаки, и волки, и кошки, и люди. Хотя люди уже настолько социализировались, что, вероятно, привыкли к этому: психологи любят садиться в круг. А раньше во многих местах совершенно не понимали, зачем люди сидят кругом. Сейчас такое расположение, похоже, стало элементом культуры.

Есть также потребность в контроле, причём интересно, что это потребность быть контролируемым. Отчасти я уже описал её через круговое расположение: остальные лица меня контролируют, и в этом смысле мне спокойно. Первобытный ужас может возникнуть, например, если человек вышел не на той остановке и у него выключен телефон: никто не знает, где он, никто его не контролирует. С этим, вероятно, связано распространение сотовых телефонов и сетей: они обеспечивают потребность в контроле. «Что-то ты давно никаких постов не выкладывал, наверное, что-то не в порядке». Хорошо, когда меня контролирует масса людей или когда я одновременно их контролирую.

На самом деле привязанность двусторонняя. Сложно сказать, кто кого контролирует. Например, ребёнок и взрослый: с одной стороны, взрослый контролирует ребёнка, но с другой — ребёнок тоже очень сильно контролирует взрослого. Эта потребность в контроле должна удовлетворяться в группе, в семье.

Наконец, третья потребность была обозначена как потребность в эмоциональном обмене. По сути, это тоже потребность в полном контакте: в том, чтобы быть эмоционально отражённым, услышанным кем-то и, наоборот, самому отражать и слышать другого. Это связано с приближением, с контактированием. Описание этих трёх потребностей очень близко к тому, что фигурирует в моей динамической концепции личности.

Есть и личная причина, по которой мне пришла в голову эта концепция. Я всё время пытаюсь примирить разные части реальности, разные части сознания. Мне кажется, что игнорирование или слишком антагонистические противоречия между разными элементами возникают именно из частичной включённости: что-то выбрасывается, не замечается.

Я до сих пор помню один из первых вопросов, которым задался ещё в студенческие годы, когда работал в клинике: может ли шизофреник быть невротиком? Сейчас я скорее ответил бы: да. Это всё равно что спросить, может ли быть грипп у спинального больного. Вроде может, почему нет? Другое дело, что всё это будет чертовски осложняться сопутствующими вещами. Но много чего может быть.

В начале своей работы я в основном концентрировался на больных шизофренией и многому у них научился. Это очень мудрые люди, и не стоит их игнорировать. Если часть людей, сохранных в этой области, преодолевает свою дезадаптивность, возникает довольно много творческих вещей. Фактически всё творчество связано с проявлениями таких отклонений.

В той школе, где я учился и развивался, была группа, лаборатория профессора Полякова, который совместил исследование творческого процесса и исследование шизофрении. Одним из важных диагностических признаков, который до сих пор используют психологи-диагносты, является актуализация латентных свойств.

Есть банальные вещи, известные любому человеку и социально значимые. Но у каждого явления есть множество свойств, которые мы пропускаем и игнорируем, потому что они кажутся неважными. А для этих людей они все равнозначны. Поэтому их высказывания часто кажутся странными: они относятся к знакомому объекту, но выделяют в нём что-то совершенно необычное, то, чего я никогда не замечал.

Благодаря обнаружению необычных свойств предмета, объекта, собственно, продвигаются наука и искусство. Это действительно важный механизм, связанный с раскрытием латентных свойств. В частности, при решении творческих задач такие люди могут быть более эффективны, чем средние, обычные люди. Единственное условие — чтобы процессы нарушения мышления не были слишком запущены. Если они уже достаточно сильные, речь идёт совсем о другом.

В начале своей деятельности я много лет занимался социальным поведением больных шизофренией — прежде всего тем, как они воспринимают взаимодействие между людьми и самих других людей. И выяснилась очень интересная вещь: вообще больные шизофренией очень структурны в восприятии. Они воспринимают многое как статичное, стабильное.

В любой коммуникации есть две стороны. Одна — статическая: она связана с отношениями, взаиморасположением людей, их личностными особенностями. Другая — динамическая: собственно процесс отношений, то, что между людьми происходит. И вот в статической области сохранные больные по портретам описывали других людей гораздо чётче, чем так называемые здоровые люди.

Например, показывают изображение пары людей и задают два вопроса: «Что это за люди?» и «Что между ними происходит?» На первый вопрос они отвечают хорошо: какие это люди, какие у них особенности. А вот вопрос о том, что происходит между ними, оказывается сложным. Коммуникативный процесс трудно моделировать, динамическая сторона общения как будто игнорируется.

Для больного шизофренией, например, если вы расстались, а потом встретились через десять-пятнадцать лет, ничего не изменилось: как будто можно продолжить с того же места. А у вас за это время могли быть переживания, вы могли скучать по человеку или, наоборот, не хотеть его видеть; отношения вполне могли измениться. Но для него всё остаётся стабильным. Это, в каком-то смысле, очень удобно.

Об этой части я, конечно, мог бы говорить много и, наверное, потом остановлюсь на ней подробнее. А сейчас, думаю, ещё буквально пять минут — и сделаем перерыв. По этой части есть вопросы?