Теоретический семинар - теория Self ч.2

Мы начали говорить о функции Personality, о её глубинном характере. Если первые функции тесно связаны с текущим, настоящим моментом, то Personality поддерживает непрерывность человеческого опыта, его сохранность. Она обеспечивает стабильность и вместе с тем помогает нам быть открытыми новому, сохраняя ту часть, которая делает нас нами.

Это функция, благодаря которой мы можем отвечать на вопрос: «Кто ты?» У нас появляются устойчивые представления о себе: мы можем описать себя, можем описать другого. Когда мы говорим, что у клиента диффузная идентичность, мы имеем в виду, что человек как будто не даёт возможности составить о нём представление. Он не может описать ни себя, ни другого так, чтобы возник хотя бы какой-то образ. Вероятно, здесь есть сложности с функцией Personality.

Мне кажется, именно эта функция особенно отличает нас от животных. Потребности, желания, ощущения комфорта и дискомфорта присущи всему живому, всему, что может ощущать и испытывать. Это можно узнать и в инстинктах. Но у нас есть ещё Personality.

Если обезьяна использовала палку, чтобы сбить фрукт, то, достигнув цели, она бросает палку: в её картине мира палка снова становится просто палкой. Она отказывается от орудия труда. Но если обезьяна нашла палочку с крючком, чтобы открыть защёлку на калитке, пока охранник ушёл на пляж, а потом спрятала эту палочку в кустах, то это уже что-то другое. Это как будто признак того, что есть некоторая устойчивая единица опыта. Возможно, здесь проявляется то, в чём мы превосходим животных. Сейчас не будем рассматривать, чем мы за это платим, какими сложностями и проблемами. Но такое преимущество у нас есть.

Есть ещё интересный момент. Мы как будто всё время находимся между автономией и спонтанностью. Слово «спонтанность» часто звучит очень туманно: это нечто, чего хочется достичь. Давайте посмотрим, что это такое. Спонтанность — это существование в зоне чистого Id, когда мы делаем или не делаем то, что хочется в эту минуту, когда следуем потоку жизни.

Это можно представить так: мы плывём на плоту по реке. Ничего специально не делаем, никаких усилий не прилагаем, смотрим по сторонам. Нам хорошо, мы ничего не хотим менять, не стремимся ни влево, ни вправо, просто плывём. Это прекрасная фантазия, почти детская жизнь. Правда, дети огорчаются, когда плот вдруг оказывается перед водопадом. А взрослые уже предполагают, что в какой-то момент неплохо иметь весло, чтобы немного направить плот, отойти от одного берега, приблизиться к другому, затормозить.

Спонтанность — это абсолютно пассивное пребывание в свободе и следование тем возможностям, которые предоставляет река, без особого выбора. Наверное, это счастливая жизнь. Возможно, когда-то она у нас была — во внутриутробном состоянии. Если нам повезло и мама в это время была счастлива, то и нам, скорее всего, было хорошо. Всё было, ничего не нужно было делать, ни от чего отказываться, ни с чем бороться. Всё было прекрасно.

Автономность, напротив, — это состояние активности. Я замечаю, чего хочу, делаю выбор, произвожу действие, вступаю в контакт со своими желаниями, ассимилирую опыт, снова замечаю, чего хочу, и так далее. Я активен, устойчив, самодостаточен, как будто хозяин собственной жизни. Я открыт тому, что может дать жизнь, но при этом всё время что-то выбираю. Я не оказываюсь в ситуации неразличённости, неопределённости, диффузности, тумана. В мою жизнь не может проникнуть неожиданность: я всё очень хорошо осознаю.

Интересно, чего мы, психотерапевты, хотим от себя и в чём пытаемся помочь клиентам: быть спонтанными или автономными? Кажется, что здоровое функционирование как раз колеблется между этими двумя состояниями. Мы не можем быть чрезмерно автономными: тогда мы получим только то, чего хотим и что способны заранее представить. Но если мы постоянно будем расслабленными, напряжённо не знающими, чего хотим, то к нам могут прийти желания, о которых мы даже не предполагали.

Когда-то был такой психотерапевт Михаил Михайлович Андрунин. У него была очень симпатичная философская страничка: «Обыкновенный человек обыкновенно очень занят. Ему всё время нужно делать вид, что всё в порядке. А озарённый человек абсолютно свободен, потому что знает: всё, что происходит, — это и есть порядок. И только умный человек переходит из одного состояния в другое без особого стресса».

Функционирование Self удивительно именно тем, насколько безграничные возможности оно нам предоставляет. Давайте попробуем пройти по привычной карте цикла контакта и посмотреть, как функции Self существуют в нём от начала до конца.

Понятно, что всё важное, что с нами может случиться, начинается из зоны неразличённости. Если удаётся оказаться в этом состоянии и обнаружить интерес — неважно к чему: к звуку, свету, другому человеку, чьим-то словам, какому-то ощущению, — вы замечаете, что это с вами происходит. Ваш интерес связывается с этой фигурой. Вам удалось не запутаться в том, на что вы должны обратить внимание или что обычно привлекает ваше внимание. То есть вам удалось заметить себя.

Дальше фигура выделяется из неопределённого фона. Эта функция неразличённости, расслабленности, обнаружения энергии, желания, интереса присутствует в первой фазе функционирования Self.

Затем желание начинает обретать форму, и подключается функция Ego. Возникает соединение этого желания с моими представлениями о себе: что я люблю, какой у меня был опыт, что я могу выбрать сейчас, исходя из опыта и знаний, что со мной происходит. Это происходит в контакте с Personality. Personality поддерживает желание, помогает сориентироваться и сделать выбор.

Как только выбор сделан, мы вступаем в контакт с процессом, который позволит удовлетворить потребность, или с человеком. В этот момент мнения исследователей о функции Id расходятся. Кто-то говорит, что включается Id: ощущения, переживания, вкусовые качества и так далее. Кто-то считает, что Self как таковой целиком исчезает: я растворяюсь в происходящем процессе, сливаюсь с ним. Но это происходит, только если контакт действительно удаётся.

Нарушение может случиться на каждом этапе. Особенности нашего развития могут препятствовать этому слиянию, потому что мы начинаем рефлексировать во время контакта, разрушаем его, мешаем себе слиться с процессом. Тогда я, например, пью воду, но не чувствую вкуса и удовольствия, потому что размышляю: «Опять я не сдержала своего обещания, опять пью то, чего пить не буду». Удовольствие оказывается недоступным, пока я продолжаю бороться с собой.

Если я действительно выпила что-то не то — ну, бог с ним, сегодня выпила. В следующий раз буду пить другое. Но мы можем не отдаваться действию, не сливаться с процессом контакта. По мере того как приходит удовольствие и удовлетворение от случившегося контакта, когда энергия постепенно падает, включается функция Personality. Она участвует и в самом контакте, потому что удовольствие или неудовольствие от того, что мы сделали, тоже связано с тем, кем мы себя ощущаем.

После контакта возникают переживания: удовлетворение, отвращение, неприятное послевкусие, иногда чувство, что всё оказалось напрасным. Мы обнаруживаем эти переживания и как-то к ним относимся. Personality соотносит произошедшее с представлением о себе: я пытаюсь понять, как мне теперь относиться к себе, к тому, кто это делал. Это моё или не моё? Вписывается ли это в мою картину мира? Готов ли я принять это как опыт, чтобы моя идентичность не оказалась разрушена новым — приятным или неприятным — переживанием?

Например, в идентичности было: «Я женщина, которая никогда не поднимет руку на своего ребёнка». Но контакт с ребёнком развивался так, что женщина всё-таки его ударила. И теперь она встречается с новым представлением о себе: «Оказывается, я та, которая бьёт своего ребёнка». Это угрожает идентичности, это в какой-то мере её микрокризис. Встречаются два представления о себе.

Постконтакт хорош тем, что мы можем по-разному обходиться с новой информацией. Можно сказать: «Оказывается, я могу кричать, когда меня доводят. Я не убиваю, но кричу. А потом испытываю вину. Как бы сделать так, чтобы кричать можно было, а чувства вины было поменьше?» Начинается постконтактная переработка опыта.

Но мы часто стараемся не менять идентичность. Не в том дело, что я та, которая кричит на детей. Просто бывают такие дети, которые изощрённо заставляют меня на них кричать, а вообще-то я не кричу на детей. Такая переработка направлена на то, чтобы в постконтакте не менять прежнюю идентичность.

Мы имеем право принять, что не так святы, как думали: оказывается, я, как все женщины, могу кричать на детей, если они меня доводят, могу даже шлёпнуть. Потом буду долго мучиться и переживать из-за этого. А можем решить, что по-прежнему прекрасны, просто дети невозможные, и надо воспитывать их построже, чтобы они не доводили меня и не вынуждали делать то, чего я вообще-то не делаю. Это попытка отказаться от опыта и сохранить прежнюю идентичность.

Нарушения в постконтакте часто бывают связаны с воспитанием. Если мы росли с идеей: «Не трать время зря», постконтакт будет нарушен почти неизбежно. Любая остановка после какого-либо действия воспринимается как нечто лишнее, как напрасная трата времени. Мы перескакиваем из одного процесса в другой, не опираясь на переживания, возникающие после контакта. Тогда опыт не становится частью идентичности, всё время проходит мимо нас. Поэтому люди часто попадают в одни и те же ситуации и не замечают повторяющегося паттерна в своём поведении.

Например, человек бежит к массажисту, потому что не может уснуть, а сразу после массажа у него занятие с психологом или ещё что-то. Он не даёт себе времени побыть с тем, что произошло. В терапии с такими клиентами полезно специально поддерживать постконтакт, задерживаться в последней фазе работы. Можно спрашивать: что было для клиента важным в этой встрече? Что показалось напрасным, лишним или раздражающим? Какие переживания во время встречи он сейчас может вспомнить, хотя не говорил о них тогда? Что терапевт сделал такого, что понравилось или не понравилось клиенту?

Эти вопросы возвращают клиента в фазу ассимиляции, помогают ему немного осмотреться: что было и как я к этому отношусь? Возможно, именно этот навык у него не был сформирован.

Здоровое функционирование Self всегда происходит между спонтанностью и автономностью. На разных фазах контакта участвуют разные границы Self, то есть разные его функции. Карта функционирования Self оказывается хорошей подсказкой для терапевта: с чем именно сейчас работать.

Если мы видим, что у клиента нарушена функция Self и он из тревоги проецирует, нужно ли работать прямо с проекциями или с интроекциями? Иногда стоит спуститься ниже, к попытке оказаться в зоне Id, где можно заметить: что со мной происходит, в каком я контексте, сколько мне сейчас лет? Проекции могут быть детскими, подростковыми, но клиент сейчас уже не ребёнок и не подросток, а взрослый человек. Важно помочь ему заметить себя и заметить другого.

Чтобы восстанавливать функцию Self, всё равно нужно начинать сначала. Если человек хорошо ориентируется, замечает себя и другого, дальше может возникнуть следующая сложность. Заметить вас и узнать вас — это разные вещи. Клиент видит, например, молодую красивую женщину и предполагает, что её реакции на него будут такими же, как у всякой молодой красивой женщины. Но на второй фазе, где начинает ориентироваться Ego, возникает вопрос: что это за молодая женщина? Какие у неё предпочтения? Как она реагирует на то, что делаю я?

Здесь задача терапевта — приземляться в контакте, узнавать себя вместе с клиентом и выстраивать те уникальные индивидуальные отношения, которые могут возникнуть только в этом контексте, в эту минуту и между этими двумя людьми. Это функция Ego.

Можно хотеть угостить, можно хотеть отстраниться; что-то кажется ярким, но холодным. Это ориентировка — расслабленная ориентировка без немедленного выбора. Мы начинаем проецировать, потому что лишаем себя такой ориентировки. Если удаётся расслабиться и посмотреть, что вокруг, проекций становится меньше. Если человек входит в ситуацию и вместо того, чтобы расслабиться и побыть в неразличённости, сразу пытается проецировать, это дефицит Id и дефицит опоры на Id.

Это не значит, что здесь нет энергии или тяги. Они есть, они присутствуют. Другое дело, что у нас нет навыка пребывать в этом состоянии. А ведь это энергия, сущность нашей жизни: то, что мы чувствуем, что замечаем неосознанно, что видят наши глаза, наши ощущения — всё это есть.

Но навыка пребывать в этом предразличении у большинства людей нет. Воспитание необходимо для того, чтобы мы становились человеческими существами, но нам всё время объясняют: что это, зачем это, как нужно себя вести, когда это видишь. Ментально. Вот человек входит в тёмную комнату — нужно включить свет. Правда? А если интересно не включать? Как ты по ней будешь ходить? Не «зачем», а просто: на что ты наткнёшься, упадёшь или нет, сколько там предметов мебели, будет страшно или не будет? Интересно же. Это любопытство, просто опыт.

Есть люди, которых родители воспитали так, что дали им возможность с этим быть. Это люди, которые умеют любопытствовать без цели и полагания. Они могут спросить о чём-то, чего не знают, хотя это никак не входит в круг их интересов. Какая разница мне, психотерапевту, когда таксист говорит, что у него в моторе что-то сломалось и машина не схватывает? Но мне же интересно, что он имеет в виду. Я ничего об этом не знаю, но мне интересно.

Эта способность быть открытыми неожиданному вызову даёт возможность иметь больше опыта, чаще попадать в промежуток между автономией и спонтанностью. «А его это не раздражает?» Хороший вопрос. Я знаю, что вы это знаете, а я этого не знаю. Я спросила его об этом, и он очень оживился, подробно мне всё рассказывал, глаза у него сверкали. Мне кажется, я сама так реагирую: если кто-то задаёт мне вопрос о том, в чём я компетентна и что мне интересно, я благодарна этому человеку. Как будто попадаю с ним в зону разделённости. Поэтому можно спрашивать.

Какие у вас есть соображения по этому поводу, вопросы? Можно ли рассматривать алекситимию как пограничный уровень? Я раньше так не думала об уровнях, но, если брать форму, можно. Это состояние, когда я совсем не осознаю своих чувств, не могу о них говорить, не могу в этих категориях думать. Мне кажется, это пограничный уровень.

Кстати, при этом бывают очень мощные соматизации. Человек никак иначе не может удовлетворить свои потребности, кроме как через маркеры чувства. А если чувства не осознаются и нет возможности обмена на границе контакта для удовлетворения этих потребностей, остаётся последний способ — тело. Получить любовь с помощью болезни, получить уважение с помощью болезни, удержать гнев с помощью болезни и так далее.

Если брать гипернормальность, то невротический уровень — это когда мы, как все добрые люди, не делаем того, что сильно шокирует окружающих. Мы стараемся выглядеть прилично, нас не выгоняют постоянно, мы не ругаемся нецензурно постоянно. Всё-таки это невротический уровень. Но за счёт чего он немного в стороне от психического здоровья? За счёт того, что мы иногда, будучи интеллигентными людьми, излишне себя ограничиваем, не успевая сориентироваться: стоит ли себя ограничивать в этом контексте или можно быть свободным.

Например, можно есть ножом и вилкой в ресторане и при этом очень любить есть руками. Это интересно: я очень люблю есть руками, прямо викинга себе напоминаю. Дома я себе это позволяю. В ресторане иногда тоже позволяю, если это не очень пафосный ресторан, рядом друзья, которые знают мою привычку, и я чувствую себя защищённой. А когда я иду одна, всё-таки думаю: нет, так не делают. И даже дома иногда не позволяю себе есть руками, хотя это безопасный контекст.

Или: «Я не пью алкоголь, потому что это плохо». Господи, а почему плохо? Интересно же. Если я не пью, потому что знаю: когда выпиваю, становлюсь очень агрессивным и это всегда заканчивается неловко, — тогда это мой выбор. А если, когда я пью, ничего такого со мной не происходит, мне хорошо, но я всё равно не пью, потому что «женщина не пьёт», «хорошая женщина не пьёт», — это невротический уровень.

А пограничный уровень, наверное, начинается тогда, когда этого очень много, когда человек ничего себе не позволяет. Когда интроекты, нормы морали абсолютно берут верх над поведением, и ты не можешь делать даже самых простых вещей.

На группах это иногда очень невольно видно. Человек опоздал, в группе идёт процесс: бурная динамика, разговоры, чувства. Он заходит и тихонечко садится в уголочек или на своё место. Наконец этот динамический кусок заканчивается, к нему обращаются, и он начинает свою речь со слов: «Извините, пожалуйста, что я опоздал. Я опоздал, потому что...»

Скажите, пожалуйста, какая функция здесь проявляется? Ему даже не пришло в голову осмотреться и заметить, что никто не заметил его прихода. Сейчас столько чувств, что опоздал он или нет — никому не важно. Кроме того, он не заметил, что в этой группе ведущие никогда не ругают опоздавших. Мы можем приставать с вопросом, для чего он опоздал, но он знает: если ты опоздал, надо извиниться. И он решил извиниться. Это какой уровень? Невротический или уже пограничный? Для некоторых это почти конец программы, то есть уже почти пограничный. Но в первый раз понятно, что это ещё не пограничный.

Я хочу предложить объединиться в три кучки. В первую — тем, кто представляет, что основная сложность у них в том, что никак не удаётся дифференцировать Id, двигаться за своим Id, обнаружить, чего они толком хотят. Во вторую — тем, кому кажется, что основная сложность в том, чтобы выбрать, что делать, выбрать движение. И третья группа — те, у кого другие сложности.

После этого всё время можно задавать вопросы. У меня может не быть ответа, потому что я всё равно не знаю ответа на всё. Если вы не готовы, я тоже точно не знаю. Бывают какие-то ответы, но можно просто поделиться с другими и разобраться, а не обязательно отвечать. Потому что точно — хрен его знает.

Как делать: отпустить людей на обед, а потом сделать это после обеда или сейчас? Мне кажется, не прерывать процесс. Продолжайте. Поднимите руки. Пару минут, полминуты.