Способ обращения с реальностью в шизофренизирующемся мире

Здравствуйте. Не знаю, насколько связным получится этот рассказ, потому что трудно говорить о том, к чему имеешь особое отношение. Я уже много лет обозначаю себя шизофилом — человеком, который любит шизофрению как болезнь, особенности мышления и людей, ведущих себя необычно. У них многому можно научиться, и я действительно у них учился. Одной стороной моего обучения был Московский университет, а другой — работа в Институте психиатрии Академии медицинских наук, где я основательно учился у больных шизофренией, с которыми проводились исследования. Многому полезному у них научился.

Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что это была хорошая подготовка к будущему, в которое мы движемся. Оно становится всё более и более шизофреническим. Когда я говорю «шизофреническое», я не ругаю это будущее, а удивляюсь его сложности, многоплановости, расщеплённости. Раньше информацию можно было получить только в обработанном виде, спустя некоторое время, через выверенные средства массовой информации, и всё как-то интегрировалось. Понятно, что в советские времена, когда что-то происходило, нужно было сначала слушать «голоса», затем читать советские газеты, а потом понимать, что происходит на самом деле: истина была где-то посередине. И то, и другое было не вполне верно, но всё-таки можно было ориентироваться.

Тогда было расщепление на две части, а сейчас — на такое количество частей, что их уже никак не синтезируешь. Невозможно даже найти те полярности, которые раньше так просто выстраивались. То же относится к организации жизни. Я помню школьные годы, 60-е и 70-е: мир вокруг был потенциально понятен. Можно было в принципе понять, как всё устроено, как действуют радиоволны, из чего что сделано, как работает машина, двигатель внутреннего сгорания.

Но уже в 80-е мне стало ясно, что ни мне, ни моим детям никогда не понять всего, что творится в этом мире. Основная масса того, что действует, — это чёрные коробочки с разными кнопками. Максимум, что можно понять, — какую кнопку нажать. А что происходит внутри и почему после этого развиваются какие-то события, понять невозможно. Мир стал слишком сложным для интеллекта нормального, обычного человека.

Некоторое время назад люди в этом месте возмущались и говорили: «Да нет, мы же всё понимаем». А я отвечал: «Вот я касаюсь пальцем планшета, а он понимает, где именно я коснулся. Вы можете объяснить, как он это чувствует?» Люди выдвигали очень интересные гипотезы, почему это происходит, а я до сих пор не знаю. Думаю, как и большинство присутствующих. Мир стал слишком сложным.

Дальше мир стал перемешанным. На одной территории живут люди, включённые в разные культурные движения, в разные культурные потоки. Они словно существуют в совершенно разных временах. Мы можем сильно обижаться и спрашивать, чем отличаемся от западноевропейских стран, но вообще-то у них Средние века были на 500 лет раньше, чем у нас. Пятьсот лет — это большой срок. А есть люди, для которых это ещё впереди. Сейчас всё это перемешано, и представления о том, что хорошо, в одном случае, в другом и в третьем множественны. Это и есть та самая шизофрения: и это правда, и это правда, и этот взгляд истинный, и тот. Слишком много людей, мнений и совершенно противоположной информации.

Как обычно выходят из этой информации больные шизофренией? Они пытаются всё синтезировать, потому что, когда ничего не понимаешь, очень трудно ориентироваться и очень тревожно жить в таком мире. Лучше всё-таки что-то понимать. Через некоторое время человек выстраивает систему, которая в клинике называется бредом, и в соответствии с ней начинает ориентироваться. Всё в порядке: развилась паранойя, и перед нами уже не беспомощный, разбитый шизофреник, а параноик, который всё знает — как надо делать, куда идти, кому как жить. Он ориентирован, ему легко, в отличие от нас.

Ещё одна черта современного мира — очень узкая специализация. Сейчас можно быть специалистом в чём-то одном, почти ничего не понимая во всём остальном. В начале моей практики, когда я пришёл работать в Институт психиатрии, врачи, давно работавшие там, иногда разыгрывали студентов, приходивших на практику. Например, им показывали больного, демонстрировавшего совершенно овощное поведение. Вид у него был страшный: лицо в порезах, потому что он пытался привести себя в порядок, но не мог побриться и порезался. Он ничего не мог сказать, не ориентировался, где находится и что происходит.

А потом доставали шахматную доску и предлагали сыграть с ним. Среди студентов были очень сильные шахматисты, но никто не мог у него выиграть. Шахматы были именно тем фрагментом, в котором этот человек был суперпрофессионалом. Во всём остальном он был как ребёнок, совершенно ни к чему не пригодный. Эта парциальность теперь тоже начинает нарастать: если человек умеет что-то одно, ему совершенно неважно уметь другое. Разносторонних людей становится всё меньше, а углублённость в один участок — всё больше.

Я помню и другую идею той эпохи: компьютеры мыслились как машины общего пользования. Идея персонального компьютера появилась позже, уже в 80-е. Для меня это ознаменовало поворот к тому, что технические вещи будут всё больше ориентированы персонально, рассчитаны на использование одним человеком. В эту сторону дальше пошла вся техника. Раньше говорили: зачем мы нужны друг другу, чтобы помыть посуду, постирать что-нибудь ещё? Не нужны, всё это уже сделано. Более того, вся жизнь вокруг настроена на то, чтобы быть одному.

Это совершенно нормальная позиция для адаптированных людей, у которых когда-то была диагностирована шизофрения, но затем они приспособились к жизни. Таких было довольно много. Очень интересное исследование провёл мой коллега, с которым мы работали, — Андрей Бильжо. Оно касалось больных со спонтанной ремиссией: людей, которым поставили диагноз шизофрении, а потом они по каким-то причинам исчезли из диспансерных списков. Не приходят, не обращаются, в клиниках их нет. Понятно, что часть из них умерла, но часть удалось обнаружить во вполне нормальном, адаптированном виде. Впрочем, «нормальном» довольно условно: у них было много особенностей, которые сейчас становятся для нас всё более значимыми.

Например, изменение ритма жизни. Очень часто это была ночная жизнь, потому что днём слишком много людей: неудобно перемещаться, думать, слишком много беспокойства. А ночью свободнее и удобнее.

Есть две категории аутизма. Одна, давно описанная, — бедный аутизм. Это не очень интересно: случай, когда внутри ничего не происходит. Другая категория — богатый аутизм, источник практически всех шедевров, источник творчества. Человек занят своими фантазиями, внутри него происходят события. Как было красиво описано: в замке идут пиры, турниры, встречи, переговоры, а снаружи мы видим только стены, закрывающие происходящее внутри. В этом случае люди могут уходить в собственные фантазии.

Теперь это получает интересное продолжение: возникает своего рода зеркало в виде личной странички, друзей, подписчиков. Появляется игрушка, позволяющая развивать это ещё больше. Думаю, в следующих поколениях будет очень трудно диагностировать такой аутизм, потому что он станет нормой. Человек во что-то погружён или занят своими мыслями — и это нормально.

Это необычная норма, потому что в советские времена она культурно совершенно не поддерживалась. Много лет назад, когда только появились первые нормальные ноутбуки, я ездил в Прагу и встречался там с писателем, другом семьи. Он сказал, что основную массу написанного создал в пивной. В тот момент невозможно было представить, что в нашей пивной можно хоть что-нибудь написать. Я уж не говорю о том, чтобы открыть там ноутбук: даже просто разложить бумаги было нереально. Совершенно нормальным считалось подойти, спросить, что это такое, чем вы занимаетесь, поговорить. У каждого, конечно, было своё представление о том, о чём именно следует писать. Культурная норма не оставляла места для такой отгороженности, немного аутистической.

Для меня было ценным приобретением научиться этому. После того как я двенадцать лет очень плотно проработал в клинике шизофрении, у меня стало получаться — и получается сейчас — спокойно проходить через толпу, избегая контактов. В самых разных ситуациях это очень помогает, это хороший навык.

У больных шизофренией, да и просто у людей, чьи личностные черты напоминают таких больных, есть очень симпатичная для меня особенность. Они иногда и рады бы приврать, но не могут. Они и так живут в мире, который слишком сложен, разделён и разобщён. Если ещё самим что-то придумывать, можно окончательно потерять ориентиры: где находишься и что происходит. Поэтому эти люди часто совершенно неполиткорректны: они говорят достаточно прямо. Эта особенность нередко связана и с творческими произведениями, отличающимися такой же прямотой. Человек, может быть в ущерб себе, описывает то, что есть, что он видел, и тем самым вызывает против себя тех, кто считает, что следовало что-то сгладить, сделать иначе.

У этих людей всегда свой взгляд. Он может нравиться или не нравиться, совпадать с какой-то тенденцией или быть ей совершенно противоположен. Они не зависят от тенденций, потому что у них нет возможностей отслеживать все колебания «линии партии», как говорили в советские времена. На одном этапе такие люди оказываются очень удачными, точно попадающими в общее направление, а в следующий момент становятся совершенно неудобными: никто не ожидал, что они продолжат говорить в том же ключе. Вроде всё сменилось, теперь всё в порядке, а человек не меняется.

К такой группе риска обязательно относится большая часть учёных, особенно математиков, физиков и так далее. На мой взгляд, эти особенности были очень выражены у Андрея Владимировича Сахарова. В какой-то период он оказался очень «против», потом стал очень выгоден, а затем тем же людям оказался очень невыгоден. У него не было той гибкости, которая присуща так называемому среднему нормальному человеку. С другой стороны, именно это позволяет таким людям продолжать делать свои вещи. Если не получается что-то сказать или сделать, они переживают это как кризис, но всё-таки продолжают.

За время работы в клинике я видел очень много действительно талантливых людей, и имена многих из них составляют основу нашей культуры и науки. Почему это происходит? Лаборатория, в которую я тогда попал, занималась исследованием особенностей мышления больных шизофренией. Оказалось, что эти исследования очень сильно выводят на то, что творчество вообще связано с теми же особенностями.

Работы моего руководителя, очень важного для меня человека, Юрия Фёдоровича Полякова, были посвящены качеству актуализации латентных свойств. Мы обучены видеть в предметах те или иные явные свойства, но есть ещё и скрытые, латентные. Когда такие свойства актуализируются, проявляются, мы можем сделать открытие: обнаружить то, что изначально не было заложено. В любой науке можно привести десятки тысяч примеров, когда ищут одно, а находят совершенно другое. Потому что качество, о котором шла речь, вдруг оказывается более значимым, и человек честно его находит, действительно обнаруживает то, что есть.

Связь шизофрении, шизоидности и творческих способностей — очень важная характеристика. Но эти особенности в той или иной степени есть у каждого человека, в том числе у вас и у меня: у кого-то больше, у кого-то меньше. Их можно стараться прятать, избегать, а если случается нарушение и человек движется в сторону болезни, они обостряются, становятся всё заметнее. Тогда окружающие всё чаще говорят: «Надо же, какой чудак».

Задача в том, чтобы не уйти совсем уж в чудаки, но при этом иногда позволять себе отступать от существующих стандартов. Тогда многие вещи становятся видимыми по-другому. Например, многие симптомы, которые мы видим у больных шизофренией, можно понять как попытку приспособиться к биологии, к необычной работе мозга, к особенностям, которые приходится как-то компенсировать.

Если не брать собственно больных шизофренией, а говорить о людях с некоторыми особенностями, существует описанный тип — сензитивный шизоид, человек с очень высокой чувствительностью.

Торопить такого человека — один из хороших способов вызвать сложности и нарушения. С другой стороны, я не могу осуждать тех, кто торопит: я и сам начинаю нервничать, если кто-то слишком сильно тормозит. Мне кажется, что я уже впереди, а этот человек чего-то не понимает, задерживает. Но если мы торопим, возникают сложности.

Вся наша жизнь стала очень быстрой. Люди, которые живут в небольших городах, попадая в Москву, пытаются спешить и часто описывают состояние растерянности, обрывов мыслей. Это похоже на то, что иногда бывает перед ухудшением состояния у больных шизофренией: какие-то предвестники шума. Мы должны спешить, сами себя торопим; я сам для себя оказываюсь таким же нетерпеливым человеком, который требует от себя как можно скорее что-то сделать, достичь и так далее.

Как остановить этот поток? Это очень сложно. В крайнем случае возникает симптоматика из области тяжёлых расстройств при шизофрении — так называемая кататония, кататонический ступор. Человек может замереть в одной позе и никуда не двигаться. Иногда эту позу можно сделать для других вполне осмысленной: вроде я сижу в кабинете за столом и читаю, а на самом деле это кататонический ступор, потому что я совсем не знаю, что делать.

В этом смысле это сумасшествие, но оно позволяет как-то выйти из игры, выйти на некоторое время. Есть и более продуктивные способы: можно обозначить это состояние, например, назвать его медитацией. Хороший ход. Как говорят: раньше сын ничего не делал, а теперь сидит, медитирует — всё хорошо. Важно найти какой-то смысл, а дальше этот смысл сам организует жизнь. Да и вообще полезно некоторое время побыть в состоянии, которое позволяет отключиться, отдохнуть от бешеной гонки, в которую мы все включены.

В нашей жизни нет ничего устойчивого: всё, с чем мы имеем дело, — процессы. Есть набор процессов, образующих поток реальности: одно событие сменяется другим, они пересекаются, влияют друг на друга. Это непрерывный движущийся поток. Но он не один: параллельно существует поток сознания, причём коллективного сознания, потому что мы пытаемся делать выводы о реальности, куда-то двигаться, как-то ориентироваться.

Поток реальности существует независимо от потока сознания, поэтому реальность важно всё время проверять, тестировать. Это основной критерий, отличающий тяжёлых больных, то есть людей в психозе, от тех, кто может быть адаптирован к жизни, в том числе от нас с вами. Проверка реальности — непрерывный процесс. Вот я рассказываю какой-то фрагмент и потом начинаю ловить взгляды, смотреть в глаза. Вижу понимающие взгляды и думаю: да, всё в порядке, по крайней мере, мне удаётся что-то выразить. Потом снова ухожу в себя.

Если бы я был сосредоточен только на тексте, например на заранее выверенной и хорошо сделанной лекции, присутствие людей мне было бы не нужно. Правда, это производило бы странное впечатление. В 1992 году, когда состоялся первый большой выезд гештальт-терапевтов на международную конференцию в Париже, я видел, как одна коллега читала лекцию в пустом зале. Я так и не понял, зачем она это делает. Она и раньше казалась мне странной, как будто не тестирующей реальность, но тогда это особенно меня удивило. Я заглянул, ничего не понял и постарался не мешать: это было довольно необычное действие.

Если я ориентирован только на лекцию и на то, чтобы её передать, такое поведение для меня тоже возможно — например, если я от волнения перестаю проверять, что, собственно, происходит. Сам процесс тестирования реальности сложен, но, похоже, люди обращаются к нему всё больше и больше. Иначе очень легко увлечься складным рассказом, легендой, теорией, которая вообще никак не относится к реальности.

У меня была совершенно жуткая поездка в марте: я ехал на машине на юг, неожиданно ударили сильные морозы, случился гололёд. Я видел много сгоревших машин и автобусов, замёрзших людей, потому что мороз был серьёзный. Видел, как передо мной складывались фуры. От Москвы до Воронежа — пятьсот километров — я добирался двенадцать часов. Потом полез в средства массовой информации — ни одного слова. Фантастика. Зрелище было потрясающее, но как будто ничего не случилось: в этот момент все были увлечены чем-то другим, каким-то форумом или ещё чем-то, и информационное пространство было заполнено совершенно другим.

Так происходит постоянно: что-то одно преувеличивается, другое преуменьшается. Людям, привыкшим употреблять готовые консервы, проще ориентироваться на лозунги, на то, что им дают в том или ином виде. А свобода мысли и рассуждения у больных шизофренией как раз есть. Им очень трудно быть вместе с кем-то, быть в толпе: это страшно, потому что возникает ощущение слияния с другими людьми. Первоначальный глубокий страх растворения, страх перестать существовать, страх, что кто-то тебя подчинит, у них очень силён.

В этом смысле они дают хороший пример того, как быть не противозависимым, а независимым: больше зависеть от того, что приносит собственное тестирование реальности.

Подробно о шизофрении я рассказывать не буду: здесь масса споров и открытий. Когда я плотно работал в этой области, а затем больше занялся проблематикой людей шизоидного типа личности, мне всё равно периодически направляли на консультации людей, и я консультировал коллег в разных местах. Но сама болезнь слишком многообразна, единого мнения о том, что это такое, нет.

За время моей работы примерно раз в год раздавались радостные крики: «Эврика, наконец нашли корень!» То объявлялась одна причина, то другая; через несколько лет всё менялось. Были разные модели, в том числе вирусная. Единственная модель, за которую я для себя зацепился, — иммунная. Она предполагает, что, подобно тому как вокруг нас существует достаточное количество болезнетворных микроорганизмов, не вызывающих болезни благодаря механизмам, которые позволяют купировать и преодолевать их, у человека существуют свои способы справляться с трудными состояниями.

То, что вы временами выходите из себя, что вас одолевают мысли, что вас может что-то раздражать, а вы не понимаете почему, — нормально. С этим можно справляться. Если самостоятельно не получается, вполне можно обратиться к практикующему психологу. Но лучше идти к квалифицированному человеку не для того, чтобы «вылечиться», а чтобы вместе обсудить и с разных сторон рассмотреть, что, собственно, происходит. Без мистики: не «у вас болезнь, а мы сейчас её вылечим», а просто разобраться.

Для практического психолога очень важна способность иногда допускать у себя странные, сумасшедшие мысли. Если бы в моменты работы эффективного психолога — например, Карла Роджерса, Вирджинии Сатир или хороших гештальт-терапевтов — стенки кабинета становились прозрачными, мы увидели бы странные картины. Один человек спокойно сидит перед другим, а другой в отчаянии тычет пальцем в бумажку и плачет, потому что на этой бумажке написано что-то очень важное. Он явно ведёт себя как сумасшедший.

Или человек разговаривает со стулом, как в старой гештальтистской манере. Или не может произнести несколько слов, потому что их нельзя говорить, нельзя допустить такое сочетание. Или, расставив какие-то фигурки, впадает в ярость — такую, что хочется всё разрушить. Это сумасшедшее поведение. Но именно за счёт допуска некоторого сумасшествия мы можем двигаться, выходить из блокировки нормальности и находить выход.

В этом смысле сумасшествие часто оказывается просто неудачной попыткой применить этот иммунитет, справиться с необычной ситуацией необычным способом. У всех нас заложены формы того, как справляться с ситуацией. В фильмах, увидев трагедию, люди сразу начинают кричать и плакать. В реальности у нас есть предохранители: как при перегрузке электросети, они выключаются, а потом включаются постепенно, не сразу.

Нормально, если происходит трагическое событие, а у вас нет реакции или она парадоксальна. Ничего страшного: значит, иммунитет есть и он работает. Есть некоторое время, чтобы обеспечить себе безопасность, отойти, что-то сделать. То есть сохраняется возможность сохранить рассудок, как говорят.

Какое-то время назад в обучение психотерапии я включал — и включаю сейчас, хотя уже не так много веду учебных программ, как раньше, — упражнение на знакомство человека со своими патологическими состояниями. Образно говоря, со своим безумцем, которого он удерживает внутри себя. Этот безумец есть у каждого: временами он вызывает странные мысли, странные образы. У каждого он свой.

Есть люди, которые прячут в себе очень глубокую печаль, глубокую детскую депрессию. Когда-то они вышли из неё, научившись улыбаться, делать вид, что ничего не происходит. Но стоит обратить внимание на самого человека, как его настроение ухудшается, и он оказывается близок к переживаниям, которые ему самому очень неприятны, нежелательны, невозможны. Такой человек всё время носит в себе глубоко раненого сумасшедшего, которого нельзя показывать. Поэтому приходится выстраивать благополучную жизнь, компенсируя это избыточными улыбками, активностью, постоянным ощущением, что всё в порядке.

Возможно, кто-то прячет в себе возбудимого психопата, который вполне готов ввязаться в разные неприятные истории, но, к счастью, этого не происходит. Возможно, существует скрытая идея о самоубийстве — и тогда важно понимать, как с этим обходиться. Я опасаюсь подробно говорить о симптоматике, потому что можно начать обнаруживать у себя то, чего на самом деле нет.

Сложны и переживания, которые психологи называют ощущением болота: я начинаю вязнуть в болоте. Болота бывают разными. Одно из них — болото депрессии, когда человек пытается выбраться из неё одним способом, другим, третьим, а она всё углубляется. Тогда стоит поговорить со специалистами, которые в этом разбираются, потому что нужно точно выяснить: связано это с биологией или с психологией.

Если это связано с психологией, иногда ситуация может оказаться даже сложнее, чем при биологических причинах. А то, что связано с биологией, необходимо корректировать, и для этого есть врачи, к которым следует обращаться. К сожалению, люди часто боятся консультаций с врачами. Бояться не надо: такая консультация вполне может быть полезной.

Есть и другое болото, по поводу которого обращаться к врачам сложнее, — болото так называемого ресентимента. Ресентимент — это повторяющиеся переживания, если переводить буквально. Здесь описывается триада чувств: ревность, зависть и навязчивая склонность к соперничеству. Когда это включается, становится очень сложно. Например, вы встречаетесь со старым другом: у вас дела сейчас идут хорошо, а у него — не очень.

И вам никак не выпутаться из его зависти, и ему не выпутаться. Он старается выбраться как может, но ему трудно, потому что зависть действительно переживается. Как машину понемногу сносит в болото, и она увязает, так и здесь: дальше уже без какой-то помощи оттуда не выбраться.

То же самое с ревностью, то же самое со склонностью к соперничеству. Оказывается, с этим разрушено столько отношений, часто очень хороших и близких. Но, тем не менее, чтобы не обвинять и не въезжать в это болото переживания, нужны специальные усилия, чтобы из него вылезти.

К сожалению, часто происходит разделение на хорошее и плохое, на правых и неправых, с какими-то обвинениями между людьми. И это очень часто тиражируется. Мне, например, иногда бывает странно, потому что я у больных шизофренией в своё время научился достаточно строгому логическому мышлению. Когда я начинаю вещи, которые обсуждаются, сверять с логикой, мне становится не очень хорошо.

Например, у людей бывают отношения, в том числе сексуальные. Бывают последовательные отношения, которые одобряются обществом, и бывают параллельные, которые по какой-то причине осуждаются. Почему параллельные отношения осуждаются и почему допустимо называть их изменой? Почему любовь — это любовь, а эта любовь — не любовь? Хорошо, давайте тогда точно так же называть простым грубым словом людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Или чернокожего американца — тоже понятно как назвать. Чего мы будем тут?