Ресурсы ограничений в гештальт-терапии

Ну что, начнём? Я говорю не очень громко, поэтому хорошо бы, чтобы была тишина. Лекции я давно не читал, так что волнуюсь. И неожиданно читаю один.

Начать хотелось бы с названия интенсива и с того, что рая не будет. Не предвидится, и в этой жизни вряд ли удастся его получить. Я имею в виду, что не будет такой полностью удовлетворяющей реальности, которая во всём соответствует нашим потребностям и ожиданиям. Нет людей, способных полностью удовлетворить наши ожидания и потребности. Да и сами мы не можем постоянно и полностью соответствовать собственным ожиданиям, быть собой довольными. Этого невозможно достичь.

Однако это хорошо, потому что именно благодаря этому появляется психика. Если бы всё абсолютно соответствовало нашим желаниям — захотел поесть и сразу съел, или вообще не чувствуешь голода, — психика была бы особенно не нужна. Но есть соблазн найти фигуру, которая возьмёт и удовлетворит все потребности, или получить от другого то, чего очень хочется. И тогда важно проверить: есть ли это вообще в реальности, соответствует ли это конкретному человеку.

Можно долго ходить на терапию с идеей: «Как хочется, чтобы мама меня поняла» или «Чтобы мама попросила у меня прощения». Здесь важно выяснить две вещи. Во-первых, соответствует ли это желание актуальной реальности. Если я хочу, чтобы кто-то мгновенно читал мои мысли — только захотел печеньку, и её сразу принесли, — такое желание может соответствовать младенцу. Но если вам тридцать лет, то уже вряд ли. Во-вторых, способен ли другой человек дать то, чего я хочу. Если вы приходите в терапию с желанием, чтобы мама попросила прощения, хорошо бы выяснить, способна ли мама на это вообще. Часто оказывается, что мама, например, с каким-то нарушением, и чувство вины ей плохо знакомо. Если мама жива, от реальности здесь ещё сложнее уклониться, и хорошо бы это проверить.

Есть фраза: «Неважно, что этого у тебя нет, я хочу именно это от тебя». Такая история может работать в разные стороны. Можно искать родительскую фигуру, которая сможет заменить родителя, и пытаться что-то от неё получить. А можно действовать наоборот: родить ребёнка и пытаться сделать из него того, кто реализует мои надежды, мечты и ожидания.

Когда я учился на четвёртом курсе психологического факультета, на первом курсе у нас учился мальчик с олигофренией. Возможно, он мог бы быть счастливым, хорошим плотником или сантехником и вполне реализоваться в этом. Но у родителей была другая идея: что он сможет стать, например, психологом. Так же бывает, когда к ребёнку обращаются так, будто он уже взрослый. Ему два года, а от него хотят взрослого языка, взрослых понятий, взрослого понимания и поведения. В этом месте можно сильно злиться, считать ребёнка жадным или вредным: будто у него это есть, но он почему-то не даёт. Если родители ожидают от ребёнка чего-то, не соответствующего его возможностям и природе, такой способ отношения может интроицироваться. Тогда я начинаю так же относиться к себе.

Всем, наверное, знакомы лень и прокрастинация. Будто есть две части: одной не хочется что-то делать, а другая говорит, что надо, и пытается заставить. В гештальт-терапии есть «собака сверху» и «собака снизу». Собака снизу всегда побеждает собаку сверху. Прокрастинация побеждает принуждение, если только нет очень сильного страха или дедлайна. Всё равно находится что-то более привлекательное, чем то, чего делать не хочется.

Здесь важно вспомнить теорию парадоксальных изменений Арнольда Бейссера. Сам Арнольд был успешным теннисистом, а потом заболел полиомиелитом, оказался парализованным и после этого стал известным психологом. Его теория звучит так: изменение происходит не тогда, когда я пытаюсь быть тем, кем не являюсь, а когда я пытаюсь принять себя максимально, со всеми своими частями.

Если во мне есть злость и я её отрицаю, я не могу научиться ею пользоваться. Если я признаю: «Я сейчас злюсь», — тогда могу искать разные способы и формы выражения злости, интегрировать её, расширять свой диапазон. Или, например, если я считаю себя сильным и могучим, подхожу к штанге в двести килограммов, пытаюсь её поднять и не могу, развития не происходит. А если я адекватно воспринимаю свои возможности, то могу их развивать: признать, что двести килограммов я не подниму, но могу поднять тридцать — и уже от этого наращивать способности.

Можно признать и желание оказаться в другом месте. Если я худенький, у меня может быть желание стать мощным. Я могу признать это желание — и признать нежелание проходить путь, который к этому ведёт. Такое можно наблюдать в нашем сообществе, когда молодые гештальт-терапевты очень хотят показаться опытными: не пройти путь, а сразу оказаться в другом его месте, стать способными, тяжеловесными, с большим опытом. На мой взгляд, это лишает ресурсов, соответствующих данному этапу. Если я в начале пути, у меня есть ресурсы, которых может уже не быть у человека, давно работающего в гештальт-терапии: молодость, свежий взгляд. Но я пытаюсь опереться на ресурсы, которых у меня нет, и не замечать те, которые есть. Очень важно признать, что другого пути не началось.

Ещё здесь важна связка двух чувств: надежды и разочарования. В этом смысле надежда — довольно вредное чувство, потому что позволяет оставаться в иллюзиях. Разочарование приносит печаль, но одновременно встречу с реальностью.

Можно возразить, что надежда тоже важна: она даёт человеку некоторую наглость делать то, чего он ещё не умеет, помогает не бросать. А разочарование полезно в конце, чтобы увидеть, что получилось на самом деле. Для меня надежда амбивалентна, в ней есть и плюс, и минус, но в этом контексте она скорее вредна. Эти чувства действительно связаны.

Например, я могу обращать внимание только на людей, которые засыпают или смотрят на меня, как мне кажется, недобро. Я выделяю их, а остальных игнорирую, начинаю запинаться, говорить несвязно, что-то забывать. В какой-то момент у вас не остаётся выбора, кроме как сказать: «Тут вышел непонятно кто и непонятно что говорит». Так предсказание сбывается.

Есть и другой способ сохранять надежду. В «Трассе 60» была женщина, которая искала идеального любовника. Она пробовала, разочаровывалась, переходила к следующему — и так бесконечно. Это как раз иллюстрирует тезис о том, что идеальных людей не бывает: человека, полностью совпадающего с нашими ожиданиями, не будет. Можно выбрать и довольно мутного партнёра, который не говорит ни «да», ни «нет». Тогда надежду можно сохранять очень долго: он как будто не отрицает, что может что-то дать, но ничего не даёт. И так можно десять лет пронадеяться.

Ожидания связаны не только с преувеличением своих или чужих хороших возможностей. Можно впасть и в другую крайность — например, в выученную беспомощность. В эксперименте с собаками одну группу били током, но у них был рычажок: нажав на него, они могли прекратить воздействие тока. У другой группы рычажка не было. В какой-то момент эти собаки переставали пытаться справиться с ситуацией. Потом, когда им давали задачу, одни сохраняли способность влиять на реальность: искали еду и находили её. А другие даже не предпринимали попыток.

То есть можно преувеличивать свои возможности и считать себя грандиозным, а можно уйти в противоположную крайность: считать, что я ни на что не способен и никак не могу влиять на этот мир. Для меня это противоположные, но очень похожие вещи: в обоих случаях я не соответствую своим размерам. Встретиться со своими размерами можно только через столкновение с реальностью, через внимание к тому, как реальность меня корректирует.

Например, я могу воображать, что я очень быстрый бегун. Но если встану в соревнование и пробегу, то узнаю свои реальные возможности: кого-то обгоню, а кто-то обгонит меня. Так я столкнусь с тем, что действительно могу. Мой тезис в том, что я имею некоторое влияние на реальность, но оно не безгранично. Я не всемогущ, не могу отвечать за других людей и их переживания. Но я точно могу на них как-то влиять, и они влияют на меня.

Тогда возникает вопрос: что относится к вещам, которые я принимаю, — например, конституция тела, биологический тип, — а что относится к личностным качествам, которые можно менять? Можно думать, что, если десять лет заниматься какой-то практикой, многое удастся изменить. Но как отличить то, что я могу менять, от того, что изменить невозможно?

Этот вопрос мы вчера обсуждали с Машей и решили оставить для дискуссии. Как отличить бессилие от смирения? Я сижу на гвозде — могу встать и изменить реальность или реальность действительно не меняется, и нужно принять, что изменение невозможно? Хороший ответ вчера прозвучал у Жени: если есть энергия на изменения, то, возможно, стоит менять. А когда энергия заканчивается, можно прекратить менять. Но можно отказаться от идеи, что что-то обязательно нужно контролировать, и замечать, что со мной происходит сейчас. Тогда это уже не идея, а некоторое открытие в контакте с собой.

Ещё звучала мысль, что настоящие изменения всегда оказываются неожиданными. Поэтому, возможно, стоит изменить привычную логику: не держать в голове жёстко то, что мы хотим получить в результате, а признавать, что какие-то качества и объекты могут оставаться.

Эксперимент с выученной беспомощностью проводился в рамках поведенческого подхода. Но если посмотреть на него с точки зрения гештальт-подхода, можно увидеть, что в одном случае собака сохраняла агрессивность и готовность действовать, а в другом отказалась признавать или использовать свою агрессивность. И когда обстоятельства изменились, она оказалась уже без этой агрессивности. Изменения возможны тогда, когда их нельзя заранее предположить, если человек сохраняет целостность, в том числе свои разные качества: те, которые в одной ситуации прекрасны, а в другой — ужасны.

Да, это как раз о парадоксальном изменении: можно сохранять полноту себя. Не только признавать, что я злой, но и что я могу быть добрым. Я могу быть разным: во мне присутствуют разные характеристики, которые я могу присваивать и по-разному использовать в разных ситуациях.

Наша идея состоит в творческом приспособлении. Важно, чтобы я был живым, работающим, способным выбирать. Тогда сам вопрос начинает тестировать работу Ego: есть ли у нас до сих пор выбор? Например, либо я при любых обстоятельствах буду биться, а смирение мне недоступно и я даже не вижу его как возможный исход. Либо я сразу впадаю в отчаяние и смирение, и для меня уже нет возможности биться. Если вопрос ставится так, значит, так мы и работаем.

Но, может быть, смирение возможно только в конкретный момент времени? Завтра ситуация может измениться, могут появиться ресурсы. То, что сейчас недоступно, завтра вдруг окажется доступным. А ты уже смирился с тем, что бессилен. Есть такой мультфильм про Гагарина: личинка пыталась научиться летать, падала, у неё не получалось. А потом остальные вылупились, стали бабочками и полетели, а ей уже стало страшно.

Изменения произошли, например, в резидентстве. Это связано с образами себя. Интересно об этом подумать.

Часто говорят о реальности: есть реальность, с которой мы соотносимся, важно её тестировать, обнаруживать. Но что именно имеется в виду? Допустим, существует некая физическая реальность. Но что мы называем реальностью и контактом, встречей с ней?

Во многих примерах всё равно присутствуют концепции. Например, был приведён пример сокурсника, о котором Олег передавал: мол, плотником он может быть хорошим, а психологом — нет. Но кто знает, возможно, и психолог из него вышел бы. Вопрос в том, как для себя определяется реальность и что значит соотноситься с ней.

Можно сказать, что мы всегда составляем некоторую модель реальности. У каждого есть модель, которая может проходить или не проходить проверку. Если я предполагаю, что сквозь стены можно проходить, я могу проверить эту модель, столкнувшись со стеной. И тогда окажется, что она не работает.

Получается, человек разрабатывает и присваивает какую-то модель. Она может быть для него более болезненной или менее болезненной. Можно постоянно биться головой о стену, а можно делать это реже. Искажения, эти линзы, через которые мы воспринимаем реальность, есть у каждого. Реальность всегда субъективна, не вполне объективна. Но в отдельных местах её можно проверять: не исправить всю модель целиком, а взять какой-то её кусочек и посмотреть, работает он или нет.

Речь здесь, скорее, не об истине и не о модели, полностью удовлетворяющей реальности. Речь о субъективном ощущении — приятном или неприятном. При этом у разных людей могут быть разные модели и разные результаты. Вряд ли эти модели действительно совпадают.

Если говорить о реальности как о материи, данной нам в ощущениях, то важно само слово «ощущения». Мы не знаем о реальности всего, но в контакте можем её ощущать. Когда человека колют, он переживает много разных ощущений. Мы можем смотреть, нюхать, пробовать, щупать, слушать, как-то воздействовать на реальность. Она находится в постоянном взаимодействии с нами, и информация об этом приходит через ощущения.

Конечно, каждый человек может ощущать и интерпретировать по-разному. Модель реальности может быть очень разной. Но пройти сквозь стену не сможет никто. Это будет ощутимо: стена твёрдая, тёплая или холодная, прочная. А уже потом эти ощущения могут стать приятными или неприятными. Какую бы модель ни выстраивал человек — кирпичная это стена или что-то другое, в зависимости от фантазии, — пройти через неё сегодня не получится.

В этом смысле реальность — это телесность, то, что мы узнаём из информации, которую дают нам наши ощущения. Это можно отнести и к физической, и к психической реальности. У нас есть зеркальные нейроны, эмпатия, нейронный резонанс. Ресурсы эти очень ограниченные, но они есть.

Например, можно почувствовать, что перед тобой злой маньяк: его взгляд кажется нехорошим, и возникает ощущение, что не стоит уточнять у него, собирается ли он сейчас сделать что-то опасное. Или человек смотрит на чьи-то руки, и по его глазам, по возникающему у него напряжению можно заметить растерянность, сексуализированные или другие переживания. В транспорте мы нередко видим человека и сразу приписываем ему что-то: пьяный, наркоман, сумасшедший, сексуально озабоченный, тревожный, усталый. Но, если немного задержаться и присмотреться, можно что-то почувствовать. Телесная, физическая реальность в этом смысле условна как словосочетание, но состояние другого человека мы всё же способны в какой-то степени улавливать.

Искажения, конечно, всё равно присутствуют. С самого начала говорилось о моделях, которые могут предвосхищать ощущения, корректироваться ими или, наоборот, предвосхищать их слишком жёстко. У каждого есть своя оригинальная модель. Часть чувствительности может быть заблокирована из-за боли, пережитой раньше. И тогда работа с травмой связана с разблокированием, с возвращением доступа к чувствительности — ради возможности получать информацию и выбирать.

Реальность — это то место, где человек часто пытается зафиксироваться и сказать: «Я уже понял реальность, я её знаю». Но она каждый день новая. Просыпаешься утром — и снова нужно встречаться с тем, что происходит: кто эти люди, что это за мир, что сейчас в нём есть.

И в этом месте возникает тема вреда надежды: я надеюсь, что уже выстроил концепцию реальности, а потом снова приходится сталкиваться с разочарованием и заново что-то выстраивать.

Если говорить о надежде и о том, как из неё выходить, то, возможно, важно помещать себя в разные ситуации, смотреть: моё это или не моё, опираться на себя. И при этом помнить, что мир действительно богат ресурсами. Но с разочарованием всё равно придётся сталкиваться, потому что эти ресурсы могут отличаться от наших ожиданий.