Теория развития. Функции механизмов защиты

Я не знаю, какие у вас правила слушания лекций, но, вполне возможно, я попрошу не задавать мне вопросов. Объясню почему: я человек запальчивый. Если я начинаю отвечать на вопрос, меня уносит, открываются какие-то дебри, и до конца лекции мы можем не дойти никогда в жизни. По опыту я знаю, что мне лучше вопросов не задавать, а оставить их на бумажке и потом в конце порасспрашивать. Думаю, сегодня будет примерно так же.

Лекция будет хорошая, продвигающая, занудная. Да, занудная. Поскольку у нас очень много клиентов, я постараюсь избегать громоздкой терминологии. Но это сложно: то, что я буду описывать, — объект нематериальный. Я буду говорить об отношениях и психике, поэтому какой-то терминологией всё равно придётся пользоваться, просто попытаюсь свести её к минимуму.

Я хотела бы рассказать вам о формировании чувства собственного «я». Почему? Потому что считается, что формирование чувства собственного «я» — главный организующий фактор развития психики. Каким образом мы начинаем ощущать и переживать себя? Как развиваем, расширяем и углубляем это ощущение? Какими путями оно идёт, какими механизмами трансформируется? И как получаемся мы — взрослые, хорошие, осознанные, способные слушать эту лекцию?

Я только что ссылалась на клиентов, для которых новизна материала будет довольно высокой. А представьте, если бы здесь сидел ребёнок пяти лет: вряд ли он вообще что-то понял бы, а главное — заинтересовался. Разница между взрослым и ребёнком для нас совершенно очевидна. Но как она получается? И разница между полугодовалым ребёнком и тем пятилеткой тоже громадна. Как возникает этот разрыв, как происходит развитие?

Об этом написано невероятное количество книг и работ. Кто-то выделяет специальные аспекты. Например, наш родненький Первенц говорил о дентальной агрессии. Это всего лишь метафора, привязанная к определённому аспекту развития — например, к физиологическому приобретению ребёнком зубов. Сначала был беззубый рот, и ребёнок мог быть только сосунком. Потом начинали резаться молочные зубы, затем появлялись коренные, он мог разжёвывать твёрдую пищу, грызть и так далее.

Фрейд, например, привязал развитие к перемещению чувствительности и возбудимости тех эрогенных зон, которые он выделил. Сначала это был рот, затем анус, потом гениталии. В общем, это фантазии людей, пытающихся каким-то образом структурировать и понять происходящее. Таких теорий развития великое множество. Их можно читать как ещё один вариант сказки — условной сказки. Вы будете знать, что всё это об одном и том же, но вот с такого взгляда: какой-то хороший, умный автор выделил определённую функцию и вокруг неё всё выстроил.

Практически все школы, к которым мы апеллируем, которые читаем, гуманистически ориентированы. Что это значит? Мы все говорим о том, что наша психика развивается в диалоге, во взаимоотношениях — и только во взаимоотношениях. Обычно говорят: во взаимоотношениях с мамой. Потом корректируют: с первым значимым объектом. Жизненные ситуации бывают разные: иногда это не мама, иногда папа, иногда совершенно приёмные родители.

Про отношения ребёнка с волками мы тоже все читали: он развивался как нормальный, хороший, полноценный волк. Но как человек он не развивался. Почему? Потому что первичным объектом был волк. Конечно, это был хреновый волк: в прошлой лекции мы уже обсуждали, что, если нам не суждено было родиться волком, скорее всего, волками мы будем очень неудачными. Но тем не менее он честно рос как волк, хоть и неудачный. А если нас воспитывают мама-человек, папа-человек, то мы, скорее всего, вырастем человеком.

Первую фазу я буду называть очень примитивно: начало формирования «я». Когда ребёнок только появляется на свет, вокруг того, как он себя чувствует, сломано множество копий. Никто этого не помнит, ребёнок рассказать не может. Все способы описания чувствительности, обмена и видения мира младенцем неизбежно взрослообразны: мы по-взрослому фантазируем о детском опыте. Никто нам его ещё никогда не рассказал и не описал. Люди придумывают хитроумные эксперименты, чтобы взрослый человек мог понять, как младенец видит и переживает этот мир.

На последнем семинаре Отто Кернберга в Петербурге, где он читал о нарциссических расстройствах, он честно сказал — очень приятный, милый дед, — что теория Маргарет Малер о том, будто ребёнок сначала не отделяет себя от первого объекта, от мамы, а затем проходит стадию сепарации, неверна. То есть предполагалось, что после родов для ребёнка ещё существует некое океаническое состояние психики, в котором он слит с матерью. Отто Кернберг на глазах у всей аудитории сказал: «Извини, Маргарет, мы с тобой много кофе выпили по этому поводу, но всё фигня». Потому что современные нейропсихологические исследования показывают: у ребёнка есть дифференциация от матери уже с первых часов жизни.

Вот так аналитики не стесняются признавать, что их толстые книжки оказались немножечко неверными. Сейчас мы говорим о том, что с самого рождения ребёнок всё-таки отличает мать, отличает раздражители от себя самого, может каким-то образом избегать раздражения и пытаться регулировать своё состояние. Каким образом младенец может регулировать? Конечно, детским плачем. Это его святая обязанность: показать матери своё неблагополучие и недовольство.

Но ребёнок плачет ещё и для того, чтобы немного сбросить напряжение. Ему нужна физическая разрядка. Он не может сделать гимнастику, не может прогуляться, он лежит в колыбельке. Единственное, что он может сделать, чтобы хоть как-то скинуть напряжение, — истошно орать. Если он хорошо исполняет эту обязанность, то слава богу.

Но ребёнок может показать не только неблагополучие. Как он показывает благополучие? Детской социальной улыбкой. Об этом тоже было сказано много всего. Говорили, например, что никакая это не социальная улыбка: сосуночек напился молочка, у него произошёл спазм ротовых мышц, а когда он наелся и может отсоединиться от груди, мышцы расслабляются — вот вам и улыбка. Мамочка решает, что он её узнаёт, любит и вообще считает, что у неё красивые серьги. Детка улыбается, она ему в ответ улыбается, все улыбаются. И ребёнок, видя счастливое лицо матери, начинает присваивать этот способ как управление матерью: вот я улыбнусь — она мне улыбнётся, она мне улыбнётся — я ей улыбнусь.

Мы не знаем, какие там есть варианты. Но то, что социальная улыбка у ребёнка существует и появляется наряду с первым плачем как механизмом регуляции отношений, — факт. Как она произошла — чёрт его знает, никто нам рассказать не может. Может быть, вам понравится одно исследование, может быть — другое.

Первая фаза начала формирования «я» заканчивается прекраснейшим образованием, которое звучит очень просто: «Я есть».

Есть ещё то, что мы не называем, потому что для нас это как будто само собой разумеется: ребёнок имеет возможность устанавливать и удерживать контакт глазами. А мы эту штуковину совсем пропускаем. Психологи её выделяют. Если здесь есть психиатры или клинические психологи, вспомните один из пунктов диагностики: поддерживает ли человек контакт глазами? Можете представить, о нарушении какого раннего возраста мы сейчас говорим, если человек с трёх-четырёх месяцев не может этого делать.

Установление контакта глазами — одна из важнейших вещей. Много интересного написано о взгляде матери, о том, что она смотрит: «Я видим, я узнаваем, я наблюдаем». Ощущение себя увиденным может быть для ребёнка и позитивным, и негативным.

Есть догадки, почему, например, Зигмунд Фрейд, основатель психоанализа, выбрал осуществлять свой метод без контакта глазами. Он укладывал пациентов на кушетку и садился у них в изголовье. В некоторых случаях отсутствие зрительного контакта может сыграть негативную роль, добавить много тревоги — и тогда мы смотрим, что происходит, каково содержание этой тревоги. А для некоторых пациентов это, наоборот, успокоительно: психоаналитик на меня не смотрит, и я могу не вертеться под его взглядом. Есть версия, что сам Фрейд плохо выдерживал контакт глазами, поэтому и садился в изголовье. Неизвестно, может быть, это злые языки.