Про Агрессию

Про голод и агрессию важно сказать вот что: младенцы с самого начала рождаются разными, с разной базовой активностью. Когда ребёнок появляется на свет, у него уже есть определённый потенциал брать от мира то, что ему нужно, — потенциал энергии, агрессии. Есть активные сосунки, которые буквально активно сосут грудь, чтобы взять своё, удовлетворить не только потребность в еде, но и эмоциональные потребности. Это первая возможность контакта с миром. А есть более пассивные дети, которые как будто не хотят, не стремятся.

Что происходит в таком случае? Мама начинает тревожиться, пытается подкармливать ребёнка, раздражается. И этот низкий уровень агрессии становится в каком-то смысле базовым. Это не хорошо и не плохо, но со временем можно обнаруживать в себе эту данность или хотя бы знать о ней, понимать, как она влияет на жизнь. Более активные дети формируют более активные отношения со средой и с миром — иногда достаточно разрушительные, иногда благотворные. Эта энергия легко прорывается. И это тот кусок, который важно замечать: свои базовые амплитуды агрессивности. Такое понимание даёт возможность постепенно формировать ответственность за то, что я получаю, как я это получаю и насколько интенсивно.

Если говорить о синдроме жертвы и вообще о сегодняшних тенденциях: мы решили, что эти лекции будут не дидактическими, а размышлениями о том, как всё это связано с современной жизнью, социумом, средой, с тем, как мы строим контакт. Сейчас часто приходят запросы от клиентов, родителей, людей: дети, подростки, молодёжь очень пассивны, ничего не хотят, не проявляют любопытства и интереса.

А любопытство — это очень приятный, прекрасный агрессивный способ исследования мира, совершенно неразрушающий. Мы часто называем его детским чувством, потому что ребёнку свойственно любопытство: он ещё не обломался, хочет познавать мир, у него есть природный интерес к происходящему вокруг, к тому, что происходит с другим человеком. Если это любопытство в детстве не сломали, если оно сохранилось, то это прекрасное созидательное чувство, которое помогает достигать желаемого и удовлетворять потребности, возникающие в отношениях с другим.

Чтобы возникало любопытство, нужен некоторый голод. Если формируется такой опыт контакта, в котором мать или родитель догадывается о потребности раньше, чем ребёнок успевает захотеть, — такая идеальная мать по ДНК, — то у ребёнка любопытство не развивается. Или, например, если оно постоянно фрустрируется, не удовлетворяется, если ребёнку всё время «дают по носу», то любопытство останавливается. Формируется способ контакта: я боюсь отвержения, боюсь, что меня обломают, если я проявлю интерес или агрессию — не разрушающую, а направленную на мир.

Тогда вместо того, чтобы посылать миру свою интенцию, человек направляет агрессию на себя, и возникает саморазрушение. Важно подходить с уважением и некоторым подвигом к проявлению таких способов агрессии.

Я вчера говорила про стыд и о том, для чего он нам дан. Сегодня хочется поговорить о том, как внутри зреет агрессивный способ. Все помнят: агрессия — это движение вперёд, движение навстречу. Ничего аннигиляционного изначально не вложено даже в это слово. Но в культуре и словарях агрессия часто подаётся как нападение, как разрушение другого человека. Для меня это крайнее проявление агрессии, когда она уже не выполняет регуляторную функцию нарушения границ в хорошем смысле.

У меня есть своё пространство. Если его никто никогда не будет нарушать, я, собственно, не вступлю в отношения. В какой-то момент важно и нужно, чтобы кто-то этим пространством заинтересовался, чтобы кто-то меня раздражил, чтобы я испытала раздражение на границе контакта. Мы говорим, что свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого, но именно в этой точке возможны отношения. Эта точка сама по себе — встреча, столкновение, encounter, агрессивное движение навстречу.

Получается, что интерес — это агрессивное действие. Любопытство в хорошем смысле агрессивно: оно конструктивно, создаёт что-то новое, оно творчески агрессивно. Юмор, сатира, сарказм, половое возбуждение, сексуальный акт — это тоже прекрасные лики агрессии, животворящие в прямом смысле слова, либидозные. Это встреча, агрессия проникновения, после которой может появиться новая жизнь. Иногда появляется, иногда нет. И всё это потрясающе красивые агрессивные действия.

К сожалению, у нас принято табуировать агрессивные действия. Мамы пугаются детей не только потому, что ребёнок может быть опасным. Они пугаются его любопытства: ребёнок будет исследовать, а исследование принесёт пару царапин, порез, ушиб. В этой точке мама как будто блокирует его. Вспоминаем Корчака: он говорит, что, блокируя такое поведение, такое исследование, мать забирает у ребёнка право на жизнь. Она обслуживает его, в первую очередь не даёт ему права на смерть.

И это одно из самых страшных испытаний для матери: дать ребёнку право на любопытство, на исследование, на агрессивное исследование мира. Это вызов — отпустить его чуть дальше, чем я могу контролировать; позволить ему побежать, оглядываясь на меня, врезаться в столб, упасть, расшибить лоб или коленку. Позволить ему испытать несчастную любовь, сильное разочарование в отце. Очень не хочется, чтобы ребёнку было больно. Но материнской тревогой, такой обездвиживающей любовью, я действительно блокирую его творческие, потрясающие, любопытные действия, которые позволяют встретиться с собственным уровнем агрессии. Корчаковское «дать ребёнку право на смерть» — это постоянный вызов и для матери, и для ребёнка.

Если я говорю: «Я злюсь, потому что ревную тебя к другому человеку», — тогда можно понять больше про мои потребности, желания, посылы к другому. Или если я говорю: «Ты меня раздражаешь», — можно продолжить: «Ты меня раздражаешь, потому что ты мне, наверное, не безразличен. Что-то ты делаешь, что-то происходит, что цепляет меня и не оставляет равнодушным». Если мы будем продвигаться в своих неудовлетворённостях, в понимании того, чего же я хочу и в какой форме хочу получить это от другого человека, то приближение друг к другу получает больше шансов, а невротическая зона проходится мягче.

Вступать в отношения — это риск, история выбора. На парной, семейной терапии часто встречаю фразу: «Мы же с тобой родные люди». Да нифига. Муж и жена — совершенно не родные люди. Родные люди — это те, кто связаны кровью. А муж и жена — люди, которые в какой-то момент решили рискнуть. Вступить в брак и всё время жить вместе — это труд, вложение; никто нигде не прописывает, что так обязательно нужно. Это выборная и крайне рискованная история.

Важно с нежностью и уважением относиться к тому, что другой человек рискует, находясь рядом с вами, и что вы тоже рискуете, осваивая искусство бытия рядом с другим. На это нужно время, душевные силы. Это всегда вызов. Конечно, есть большой бонус: тепло, встреча с потрясающей другой вселенной, не похожей на вашу, ресурсы другого человека, иногда нечто, рождённое в вашем контакте, — даже дети. Это чудо жизни. Но этот прекрасный all-inclusive стоит риска, некоторой боли и прояснения.

Мы сегодня перед лекцией говорили о близких отношениях. Иногда, вступая в конфликт с мужем, я понимаю: отношения развиваются, где-то нужно проясняться, выходить на следующие уровни. Но периодически я стою перед ним со шпагой для фехтования, с безопасным кругляшком на конце, а он — с двуручником: «Ну давай рискнём». Иногда готовность к риску с двух сторон разная. Тогда имеет смысл прояснить и спросить, кто к чему готов. Сейчас как будто действительно создаётся пространство для таких прояснений: с чем вы выходите, готовы ли рисковать. Иногда можно быть не готовым. Иногда этот риск сейчас не для вас. Тогда можно сделать плавный шаг назад в этом красивом боевом танце и тоже исследовать себя.

Если говорить о нарциссической части, то сейчас, как мне кажется, существует огромный социальный дефицит невротического. Как будто отношения, дружба, всё, что связано с близостью, стало дефицитарным. Каждый в этом нуждается, потребность огромная, но какое-то время преобладала достиженческая часть: быть успешным, быть окейным, говорить: «Я окей». И тогда социум превращается в агрессивную среду, потому что диктует, что я всё время должна достигать. Если я не поддержана этим социумом, то чувствую свою ущербность, неподдержанность.

Если во мне много агрессии, много энергии, но эта энергия не поддержана, я могу направлять её на себя либо зарываться на дно и закрываться. Тогда способность производить обмен вообще исчезает. Мир становится для меня постоянной угрозой, формируется враждебность к нему. Природная способность идти навстречу, вступать в отношения, которые дают полноценный эмоциональный обмен, атрофируется, потому что формируется способ всё время выживать. Выживать не из зоны безопасности, а из зоны преодоления чего-то или кого-то.

Мы живём сразу в нескольких кругах, в нескольких слоях. Очевидная вещь нашей социальной ситуации — в стране идёт война, и важно об этом помнить. Она расходится кругами по воде до самого ядра личности. Война — это катастрофическое неуважение к чуду жизни, базовое, ядерное нарушение, которое касается справедливости, Бога, мира — неважно. Это нарушение правила, которое не должно нарушаться: правила чудесности любой жизни.

Мы находимся в поле, где нарушено основное структурирующее правило. И это даёт круги патологической агрессии — агрессии, которая не предполагает выживания после меня. Результаты могут быть совершенно разными. Кто-то подключается к этому полю и начинает выбрасывать деструктивные порывы в пространство отношений, внутрь себя, в детей, в близких. А кого-то настолько этим переполняет, что агрессия табуируется элементарно: вплоть до невозможности есть твёрдую пищу, до невозможности ментально переваривать чувства сложнее, чем ярость, сексуальное возбуждение или другие витальные переживания; до невозможности расщеплять чувства, что-то усваивать, а что-то выделять.

Сам процесс пищеварения — это тоже агрессивный акт расщепления, который даёт ресурсы для дальнейшей жизни. И он может блокироваться даже на этом уровне. Поэтому сейчас так много проблем с пищевым поведением.

С другой стороны, это нарушение может очень сильно объединять. Я заметила такой феномен в тренерской команде: это абсолютно новый интенсив, мы все в принципе знакомы, но в таком формате никогда не общались. Для меня новый опыт этого года — способность в неизвестной среде, которая довольно агрессивна именно потому, что она новая, получать поддержку, рисковать, пробовать. Я впервые пересекаюсь с Викой в таком формате. Я могла бы вести лекцию одна, но то, что Вика рядом и хочет провести её вместе со мной, для меня скорее интересно, чем опасно.