Стыд и важность несовершенства

Доброе утро. У нас второй день, получается экватор: половину, может быть, уже прошли. Что-то вы уже обнаружили про себя, про других, про группу, какое-то представление уже есть. Меня зовут Галина Елизарова. Сегодняшняя лекция будет про стыд. Мы попробуем с Викой рассказать про это сложное, часто вытесняемое чувство, которое бывает очень токсичным. Это одно из ведущих чувств при прерывании контакта. Всё, что мы прерываем, отстраняем или не осознаём, в лучшем случае сначала важно осознать: это первый шаг к тому, чтобы научиться с этим чувством обращаться.

Здравствуйте ещё раз. Я Вика Помомарева. Я не привыкла к микрофону: он всё время квикает, поэтому, если меня временами будет не слышно, это из-за меня. Стыд — непростое чувство, наверное, одно из самых трудновыносимых. Я подумала начать с истории про стул.

Я живу здесь вместе с ребёнком и мужем. Муж у меня, правда, приходящий на выходные: он уже уехал, холостует. Вчера он как раз был и забрал ключ. А я до этого три дня уговаривала Ромку Сидорченко: «Ты оставляй у меня стул, всё будет в порядке. Что ты с ним тягаешься? У него есть дом, у тебя есть стул — давай ко мне стул». Хотелось быть хорошей коллегой и женщиной, в конце концов, не побоюсь этого слова, как-то создать мужчине уют.

Приехал муж, взял ребёнка, ключ от домика и уехал за червяками на рыбалку. А Ромка оставил стул. Мы приходим, а муж ещё и собаку у меня оставил. Приходим с Ромкой — целуем замок, и я начинаю чувствовать себя крайне неловко. Я три дня его уговаривала, наконец уговорила, а стул оказался заперт. Ромка сидел на группе с собакой и на неудобном стуле, а я сильно смущалась. Мне было стыдно: какая-то я и коллега не фонтан, и женщина не очень.

Потом мы с Ромкой долго танцевали вокруг домика, приехал абсолютно счастливый, отдохнувший муж. Я понимаю, что мне бы сейчас рыкнуться: «Коля, мы же договаривались: собаку оставляем, а ключ ты забрал». Но рядом стоит Ромка, и мне ещё стыдно перед ним. Получается, я не только коллега не фонтан, но ещё и с мужем ссорюсь. Бывает такое: ребёнок капризничает, приходится собаку под мышкой носить. И показывать это очень неловко. Я же мудрая, не первый день замужем, вроде уже должны были договориться. Но нет.

И я проглотила всё это, походила, голова поползла. А что делать? Конечно, надо, чтобы стыд как-то замкнулся и токсически отравил меня. История со стулом — о том, что чувство стыда, хотим мы этого или нет, в какой-то точке становится рейдерским: оно захватывает другие переживания. Рядом со стыдом часто идёт вина. Чтобы немного их разделить, можно использовать такое проверочное слово. Если внутри звучит: «Неужели я это сделал?» — с ударением на действие, это вина. А если: «Неужели я это сделала?» — это стыд. Сегодня мы говорим про «я это сделала».

Скажу немного о том, как формируется стыд, как мы начинаем формировать его у своих детей. Стыд — социальное чувство, которое нам когда-то кто-то вложил. Дети вовсе не бессовестные: они рождаются голенькими, им всё естественно. Захотели — отрыгнули, захотели — сделали под себя. До поры до времени это нормально. А потом появляется взрослый, который указывает пальчиком, маркирует происходящее. Иногда он прямо не говорит, что это стыдно, но меняется голос, взгляд. Ребёнок хотел на горшочек, не попал, сделал мимо, но всё равно облегчился, ему приятно, он радостно бегает: «Мам, смотри, какая кучка творческая получилась». И тут мама: «Что ты на ковёр? Ай-яй-яй, как тебе не стыдно!»

Стыд упаковывает и социализирует нас: в присутствии других людей или на ковёр делать такие вещи не очень этично и красиво. Своё удовольствие, пожалуйста, перенеси в туалет и лучше закройся, чтобы никто не ворвался. Благодаря стыду мы понимаем, что хорошо и что плохо, где можно что-то делать, а где не стоит. Но здесь важен ещё один аспект: соответствую ли я сама себе. Если я равна сама себе, чувство стыда не возникает. Есть и показатель уместности: где я могу предъявить свою потребность, импульс, а где нет.

Например, если бы мы с Викой перед лекцией решили размять косточки, встали здесь в берёзку, а потом так и пришли бы на лекцию в какой-нибудь нелепой позе, спорт сам по себе был бы хорош, но не в этом контексте. Есть места, где можно демонстрировать все эти берёзки, а здесь не очень. Когда вы приходите и видите нас в такой позе, рождается стыд: я не соответствую контексту. Ego выбирает, где я могу предъявить свою потребность и импульс, а где нет.

С одной стороны, замечательно, что возбуждение, потребности, внутренние импульсы находятся внутри нас. В одиночестве всё это прекрасно. Но когда мы начинаем вытаскивать импульсы наружу, появляются свидетели. Если моя интенция может быть отражена, принята другим, исполнена и разделена, стыд действительно не возникает. Мы маркируем стыд тогда, когда глаза родителя уже встроены внутри нас.

Например, иду я по лесу, приспичило присесть в туалет. Огляделась: хорошие кустики, никого нет, можно присесть. Всё вроде бы хорошо, но вдруг слышу шаги. Удовольствие сразу начинает смешиваться с другими переживаниями, благостный процесс нарушается. А потом понимаю, что рядом тоже кто-то писает, слышу характерное журчание — и, слава богу, не одна я. Такова динамика стыда: она может варьироваться от удовольствия к стыду.

Дети интересуются телом — это нормально, это познавательный процесс. Включается компонент сексуальности, который ещё не встроен в привычном для взрослых виде. Они изучают мир, сравнивают: больше, меньше, как устроено. И приходит взрослый, начинает сильно журить и стыдить: «Как вам не стыдно? Это грязно, это плохо». А иногда ещё приводит родственников и публично позорит ребёнка.

Тогда в этой зоне может сформироваться фиксация. Один вариант: «Я никогда не буду заниматься этим грязным делом», — происходит заморозка. Другой полюс — компенсация: «Я буду бесстыдно этим заниматься, буду делать это прилюдно». Фиксация возникает там, где опыт невозможно спокойно показать, пережить и ассимилировать. Например, у маленького мальчика есть какая-то проблема, его приводят к врачу, собирается консилиум, все рассматривают, как это лечить. Всё замечательно, вылечим. Но никто не спрашивает о чувствах ребёнка. Тогда подавляется стыд, переживание ужаса, страха — и на этих чувствах возникает фиксация.

Поэтому мы можем замечать девиации, например эксгибиционизм и другие формы. Чрезмерный публичный стыд, который ребёнок не смог переварить и ассимилировать, остаётся внутри. Затем появляется чрезмерная потребность как-то его демонстрировать или, наоборот, полностью избегать этой зоны. Получаются две крайности: чрезмерная демонстрация или полное подавление.

Помимо того, что стыд должен кто-то сначала вложить — сказать нам, что это плохо, — дальше появляется вина. Если импульс сохраняется и я продолжаю так делать, возникает чувство вины. Вина менее социальна, но тоже уводит от контакта с другим человеком, и с ней важно обращаться. В нашем социуме вину можно искупить: пойти в церковь, отмолить. Извинение — это компактная форма предложения: «Извини меня». Я как будто нахожусь в колодце вины, протягиваю руку и говорю: «Слушай, извини». У человека, который стоит над колодцем, появляется возможность либо принять извинение, либо отказаться. При этом есть вероятность какого-то движения, прохождения.

А из стыда выбраться практически невозможно, потому что это внутренний процесс. Его либо замораживают, потому что слишком больно и страшно, либо пытаются легализовать. Помните фильм «Матрица», где у героя исчез рот? Вот это тоже делает стыд: язык, гортань — невозможно ничего попросить, нечего сказать. Стыд может заморозиться, а может проявиться в стихийной легализации. Казалось бы, легализация — одна из наиболее успешных дорог прохождения, но, когда она рывковая, порванная, оголённая, как провод, она бьёт электричеством и окружающих, и самого человека. Она очень выхолащивает чувства, делает невозможным жить дальше.

Как стыд проживается и лечится в терапии? Человек, например, приходит с запросом: «Сделайте из меня такого, чтобы я мог лекции читать, хочу быть выше, сильнее, красивее». Это запросы, в которых как будто всё время чего-то не хватает. Родители могут хорошо сформировать чувство стыда, постоянно сообщая ребёнку: «Ты недо...». Хорошо прочитал кусочек, но если бы ещё с выражением; занял первое место, но если бы ещё чуть-чуть — был бы мировой рекорд. То есть ты всё время недостаточно хорош.

С одной стороны, мы выращиваем в детях нарциссическую часть: достижение — это прекрасно. Но важно, как ребёнок себя в этом чувствует, как переживает даже небольшой успех. Где одобрительные мамины глаза, которые могут сказать: «Вот ты здорово вообще! Протанцевал, упал — ну и что, всё равно здорово»?

Есть и другая крайность: когда мы чрезмерно начинаем ребёнка хвалить, целовать, говорить: «Нет, какой замечательный, да-да-да». Тогда вырабатывается ложное Self: что бы я ни сделал, это будет восхитительно. Это хорошо работает, пока ребёнок остаётся внутри семьи. Но он идёт в садик, в школу и сталкивается с ужасным социумом, в котором другие говорят: «Да нет, не очень. Ты в песочнице не водись, потому что у тебя лопатки нет», или вообще: «Ты какой-то не такой». Ребёнок, которого в этой капсулированной семье постоянно хвалили, сталкивается с миром, который его отвергает. И возникает переживание: «Я не дотягиваю до этого сообщества, до этой группы. Я опять что-то не то, облажался».

Задача терапевтической интервенции не в том, чтобы просто убрать стыд: «Да какие танцы, что ты стыдишься? Ты вообще офигительный». Это не работает. Важно проживать стыд вместе с клиентом или в группе: «Как ты это проживаешь? Скажи мне про это переживание. Как ты к этому относишься? Как ты себя в этом чувствуешь? Что ты переживал, когда тебя ставили на табуреточку? Как тебе тогда было?»

Ребёнок приходит из школы с пятёркой, четвёркой, двенадцатью — сейчас система оценок разнообразная. Важно не только сказать: «Ты молодец», хотя это тоже важная часть, но и спросить: «А как ты там, в школе? Как со сверстниками? Как ты это переживаешь? Что чувствуешь, когда выходишь отвечать? Как ты к этому относишься?» Не только то, что ты молодец, но и как ты сам относишься к тому, что ты молодец.

Я подумала о терапевтической задаче, продолжая историю со стулом. Когда я говорю Ромке: «Мне как-то стыдно», он отвечает: «Да ладно, ничего, всё в порядке». С одной стороны, это очень тёплая история: человек не рассыпался, не удивился, не сказал что-то вроде «у вас там по-мужски отношения», а остался рядом со мной в переживании стыда. Но если продолжать: «Да ладно, да ничего, да что ты, да всё бывает, муж и жена — одна сатана», — это тоже может не дать встретиться с тем, что я действительно что-то сделала, что со мной что-то произошло, что я не предотвратила катастрофу, не посмотрела под ноги, не сориентировалась вовремя.

Это переживание звучит так, будто я должна была остановить камень, войну, автокатастрофу, развод родителей и так далее. Будто всё это должна была сделать я, но не сделала. И тогда сказать кому-то: «Тут вот рана, и это произошло со мной», — невозможно. Лучше либо героически прикрыться, либо героически распахнуться и сойти с ума.

Есть ещё один аспект: стыд питается полем, окружением. Когда я прихожу в сообщество, где я не очень компетентен, например в сообщество книголюбов, где все много знают о книгах, а я — нет, я чувствую себя не очень. В других сообществах я могу ощущать себя прекрасно, а в этом — нет.

Или, например, существует социальная нетолерантность к детям-инвалидам. Приходит на консультацию мама, у которой ребёнок с аутизмом или с какими-то другими особенностями. Социум как будто регламентирует: «С ребёнком у тебя что-то не так, ты не соответствуешь». И важным аспектом терапии становится стыд несоответствия её ребёнка. С самой мамой вроде бы всё в порядке, но ей стыдно за кого-то другого — за ребёнка.

Или мой малыш бегает, может что-то испортить, и я как мама вдруг чувствую себя нехорошо: я испытываю стыд за него. Но если я попадаю в другое общество, в другую страну, например в Италию, где к таким детям относятся более толерантно, этот стыд исчезает. Он исчезает там, где это принято, где это не считается стыдливым. То есть стыд действительно питается окружением.

Я как-то случайно попала в Германии на гей-парад. Сижу с подружкой, пьём кофе, ребёнок рядом. Слышим музыку, думаем: «Наверное, концерт», — пошли посмотреть. А там мужчины голые ходят, какие-то очень демонстративные вещи происходят. Я не против всего этого, но когда что-то чрезмерно демонстрируется, иногда это может быть попыткой снизить внутренний стыд: приобщить к себе большое количество людей, единомышленников, быть вместе. Тогда внутренний стыд становится не таким токсичным, потому что он разделяется с другими.

Так происходит в любом месте, но внутри проблема не исчезает. Попадаем в другую среду — и стыд опять схлопывается. Пока я не равен себе, не принимаю себя и не могу с этим разбираться, я буду периодически попадать в зоны стыда, в которых общество будет диктовать мне: «Ты не тот, ты не окей».

Здесь хочется ввести ещё один термин — перфекционизм. Это когда я должен быть идеальным во всём: никаких дырочек, никаких изъянов, всё идеально выровнено. Получается бесконечное соответствие не себе, а образу.

Когда мы знакомимся с кем-то, первая встреча — это встреча с образом, а не с реальным человеком. Если другой человек нарциссического типа, он выбирает не меня, а какую-то обложку. А когда мы начинаем сближаться, начинаем распаковываться: обнаруживаются морщинки, неровности, шероховатости. Может быть, отросли корни волос, что-то во внешности уже не совпадает с идеальной картинкой. Но при этом можно оставаться человеком: слегка разочароваться, понять, кто перед тобой, замедлиться — и всё равно остаться в отношениях.

Нам много диктуют идею, что, если у тебя много достижений, тебя будут больше любить. Любить за достижения, а не за самого тебя. Пока есть порох в пороховницах, можно бесконечно достигать: зарабатывать деньги, строить карьеру, расти, делать ещё что-то замечательное. Но приходят периоды, когда потенциала уже нет. И в семьдесят лет можно вдруг понять: «А любить-то нечего. Меня не за что любить».

Тогда происходит кризис, переломный момент: за что меня любят? За достижения, за то, что я хорошо готовлю борщ или что-то делаю? А если я не приготовлю борщ, если я пришла уставшая с работы и мне хочется просто полежать, если некому обо мне позаботиться? Тогда я существую только как функция в этой среде, которая обеспечивает нормальный баланс семьи.

Я подумала про перфекционизм образно и представила ангела: красивые крылья, свет вокруг него, и ему как будто невозможно испытывать стыд — ему не о чем стыдиться. Я человек не религиозный, но верующий: верю, что есть что-то помимо людей. И всё же можно вспомнить этот образ: ангелы как будто устроены ровненько, как Кен, у них нет никаких отверстий — ни для выделения, ни для агрессии, ни для того, из чего потом рождаются дети. Им как будто не для чего испытывать стыд.

Стремление к такому ангелоподобному существованию, когда я идеальная мать, идеальная дочь, идеальная жена, когда всё во мне совершенно, — это саморазрушительный процесс. Понятно, что, имея отверстия для разного рода выделений, не стоит сесть прямо здесь и начать выделять — это будет не очень хорошо. Но, признавая наличие этих отверстий, есть смысл оглянуться и поискать подходящее место, чтобы не испытывать сильной боли и не быть захваченным этим процессом. Найти туалет, заниматься сексом не где попало, а в специально отведённых для этого, безопасных местах.

Я к чему? К тому, что одним из основных запускающих моментов встречи со стыдом — и в терапии, и в жизни — является легализация. Это правило работает фактически всегда: легализация стыда снимает его токсичность. Но это не волшебная история: не значит, что легализовали — и нам больше не стыдно. Снимается именно та точка, в которой стыд отравляет, становится токсином.

А дальше начинается живая история: живая встреча со стыдом, живое проживание его в пространстве отношений с кем-то. Это некоторое признание собственной неангелоподобности. Мы не ангелы, парень. Это не значит, что нужно сразу стать Люцифером, низвергнуться с небес и завладеть подземным царством. Но где-то посерединке между раем…