Индивидуальное и социальное в психотерапии

Доброе утро. Мы с Аней прочитаем лекцию, рабочее название которой — «Индивидуальная и социальная психотерапия». Был еще вариант, уже использованный одним умным человеком: «Социальные изменения начинаются вдвоем». Есть такая хорошая книжка, и лекцию тоже можно было бы так назвать.

То, что вы сейчас здесь, на интенсиве, особенно если приехали впервые, означает, что вы делаете что-то странное относительно собственной истории и своего рода. Практически наверняка ваши родители, бабушки и дедушки ничего подобного не делали. Хотя, возможно, какие-нибудь прародители, прабабушки собирались в шаманские круги или занимались чем-то подобным. Но ближайшие предки — вряд ли. Получается, вы уже сделали странный шаг: вышли из привычной колеи, из знакомого сценария.

Мы сегодня будем размышлять о том, как связаны индивидуальная история и развитие человека с социальным аспектом: с семьей, в которой он вырос, с историей этой семьи, с местом, где он родился и жил. Под местом я имею в виду не только географию, но и людей вокруг семьи, группу с ее историями, обычаями и традициями.

На предыдущих лекциях мы говорили о том, что получаем от людей, прежде всего от родителей, разные послания. Нам что-то внушают, мы запоминаем это, руководствуемся этим в жизни. Вы наверняка слышали слово «интроект». Но влияют на нас не только люди: вещи и пространство тоже очень сильно нас формируют.

Например, вы приезжаете в новое место — в гостиницу, на базу, в чей-то дом или квартиру. Если внимательно присмотреться, можно обнаружить некое послание от того, кто это место создавал или строил. Бывает, пространство устроено очень прагматично: так, чтобы не задувал ветер, чтобы влага не разрушала дом, чтобы внутри было тепло. Но ради этой прагматики там низкие потолки, маленькие двери и окна. Находясь в таком месте, вы тоже проникаетесь этой идеей. В нем как будто нет мысли о виде из окна — потому что проектировщик думал о других вещах.

У меня, например, совершенно разные ощущения в квартире с потолками ниже двух сорока и в пространстве, где потолки три с половиной метра. С прагматической точки зрения низких потолков вполне достаточно: головой не ударяешься, все нормально. Но в высоком помещении иначе дышится, иначе смотрится, возникает другое ощущение. Человек, который проектирует один дом и другой, по-разному чувствует мир, окружение, находится в разных условиях.

Или заходишь куда-нибудь, а там висят объявления: «Не крадите наши вилки», «Не берите наши ложки». В каких-то местах предметы даже пристегнуты цепочками. Тебя еще не знают, но уже относятся к тебе определенным образом. В этих объявлениях чувствуется обвинение, подозрение в чем-то нехорошем. Видимо, человек, который их писал, живет в таком мире, ожидает этого от людей — и, в частности, от тебя.

Такие вещи могут передаваться через время. Кто-то построил дом тридцать или сорок лет назад, а я приезжаю в него сейчас и получаю от него привет из прошлого. То, где мы находимся, какими вещами пользуемся, в каком пространстве живем, очень сильно определяет наше мировосприятие и сознание. Эти вещи внедряются в нас, хотим мы того или нет, и, возможно, даже сильнее, чем чьи-то слова.

Слова потом можно вспомнить на терапии. Терапевт спрашивает: «Что говорила тебе мама об отношениях с мужчинами или женщинами?» И вы вспоминаете: например, что «все мужчины козлы» или что «женщины все предали». А вот влияние среды обнаружить сложнее. Для этого нужно внимательно размышлять: в каком месте я родился, какие там были традиции и обычаи, что считалось нормальным, а что — нет.

Можно провести простой мысленный эксперимент и спросить себя: какую жизнь можно считать хорошо прожитой? У каждого, вероятно, прозвучит свой ответ. Для кого-то главное — безопасность: чтобы все было спокойно и безопасно. Для кого-то важнее развивать семью, иметь много детей. Вариантов множество.

У кого-то очень заметно внутреннее ощущение: нужно все успеть. Если кто-то приезжает учиться — надо идти; если что-то происходит за пределами Хабаровска — надо ехать; билеты нужно покупать за полгода, вдруг они закончатся или самолеты перестанут летать. Дальний Восток ощущается как дальняя, крайняя точка Земли. В этом есть одновременно напряжение, азарт и желание успеть.

Иногда особенно ясно видно, насколько люди живут в разных мирах, с разными представлениями о хорошем и о достаточном. Смотришь на скромный, симпатичный домик и говоришь: «Очень хороший дом». А тебе отвечают: «Это дом для прислуги. Мой — вон там», — и за ним стоит дворец. Это разные представления о том, что такое хорошо и что такое достаточно.

На интенсиве, по мере исследования себя, вы, вероятно, начинаете обнаруживать подобные вещи. Это слышно и на группах, когда люди задумываются, например, о том, какой должна быть хорошая семейная жизнь. Для кого-то идеал — чтобы мужчина не бил, или хотя бы не очень много бил, и это уже прекрасно. А для кого-то важно не только отсутствие трэша и побоев, но и отношения, развитие, возможность разговаривать друг с другом. Это совершенно другое притязание, другая мечта.

На интенсиве мы постоянно увеличиваем, или, как иногда говорят, раскачиваем свою чувствительность. Люди на группах, в терапии и просто друг с другом все время спрашивают: «Как тебе? Что с тобой? Что ты чувствуешь?» В обычной жизни такие вопросы задавать не очень принято, а в некоторых семьях и культурных традициях демонстрировать эмоции вообще считается неприличным или постыдным. Здесь мы движемся в противоположную сторону.

Увеличение чувствительности развивает способность различать оттенки. Человек, который вяжет, хорошо разбирается в шерсти, петлях, фактуре. Рыбак различает виды рыбы. Есть знаменитый пример про чукчей, которые якобы отличают семьдесят оттенков снега. Обычно это вызывает восхищение: «Надо же, ты различаешь столько оттенков цвета, столько нюансов». Здесь происходит то же самое: мы как будто собираем и настраиваем микроскоп, только начинаем различать не оттенки снега или виды шерсти, а оттенки своего состояния, переживания, телесной и эмоциональной чувствительности.

И тут наступает сложный момент. Чем больше нарастает чувствительность, чем больше становится различений, тем сложнее становится жизнь. Можно вдруг заметить даже нюансы солнечного света, которые раньше не замечались, и понять, что уже трудно это выносить.

Люди, которые приезжают сюда, приходят в психотерапию, затем выбирают эту профессию или остаются клиентами и занимаются собой, делают большой шаг из того места, где они жили. Этот шаг страшно сделать, если он осознается. Обычно человек приходит к психотерапевту уже в остром состоянии: в кризисе, с психосоматикой или чем-то еще. Редко кто приходит со словами: «Я прекрасно живу, но мне не хватает какого-то трэша, я бы хотела в себе разобраться».

Уже сама мысль о том, что я не справляюсь и мне нужна помощь специалиста, — очень смелый шаг. Она сопровождается отчаянием и стыдом: я не могу справиться. Ведь чаще всего нас воспитывают так: «Что ты, не справляешься? Ты сам должен справляться. Ты что, маленький, что ли? Ты уже вырос». Поэтому понимание «я не справляюсь» и даже звонок психотерапевту — это выход из устоявшейся системы координат семьи, рода, семейных традиций и всего, что нас поддерживает и является фундаментом.

Осознать, что ты сильно отличаешься от членов своей семьи и рода, очень сложно. Еще сложнее впустить чувствительность в эту часть жизни. Потому что я могу понять: меня не устраивает то, как я живу; я не хочу, чтобы муж бил меня или пил, как бил и пил у мамы, как, возможно, жила бабушка или кто-то еще. Я могу продолжать этот сценарий, но если понимаю, что так не хочу, мне становится страшно. Я уже знаю, как не хочу, но еще не очень понимаю, как хочу. Тогда я иду с этим разбираться.

В этом месте появляется чувствительность к своей жизни, телу, разным жизненным аспектам. Я начинаю думать: чего я хочу? Имею ли я право хотеть, желать? Могут ли у меня быть мечты и притязания к жизни? Во время психотерапии все это становится очень осознанным. С одной стороны, психотерапия действительно улучшает качество жизни. С другой — она делает жизнь сложнее, потому что делает ее осознаннее. Любой кризис, когда он переживается осознанно, тяжелее: я чувствую каждый нюанс, каждую частичку своего тела.

Кризис — это ситуация, когда старая форма жизни — профессиональной, семейной, жизни в отношениях или в сообществе — из-за увеличения чувствительности и способности различать начинает разрушаться.

Тревога перед конфискацией может быть очень актуальной, особенно если в семейной истории это было связано с выживанием, с необходимостью снова работать и зарабатывать. В тридцатые годы конфискация воспринималась как самое страшное, что могло случиться. Но в какой-то момент это место может немного отпускать, когда приходит понимание: мне уже не нужно выживать, меня никто не раскулачит, у меня уже нельзя ничего конфисковать, потому что всего достаточно. У меня достаточно много ответственности даже за то, что я беру на себя.

Когда обнаруживаешь то, о чем говорила Аня, сталкиваешься с тем, что от этого никуда невозможно деться. Это моя история, часть меня, какие-то вещи, впитанные на очень глубоком уровне: через то, как был устроен мой дом, как в нем проводили праздники. С одной стороны, я обнаруживаю, что сейчас хочу по-другому, хочу, чтобы у моих детей было иначе.

Если говорить о кризисе и поиске новой формы, здесь подходит гештальт-терапевтическое понятие творческого приспособления. Когда старая форма разрушилась и больше не годится, возникает разница между тем, как жили мои родители — и, возможно, до сих пор живут, — и тем, как хочу жить я. Я сын своих родителей, но хочу иначе.

Почему это называется творческим? Потому что невозможно просто взять что-то у другого человека. Нельзя посмотреть на кого-то и сказать: «У него семья была другой, мне больше нравится, как он живет, — возьму себе это и забуду все свое. Буду жить, как семья Сидоровых». Так не работает. Конечно, я могу подражать, могу притворяться, но это бесполезно: я остаюсь собой, со своей фамилией, со всей своей историей. Вопрос скорее в том, чтобы попытаться создать что-то свое.

В терапии это, наверное, уже можно увидеть на примере фрустрации. Когда говорят, что терапевт фрустрирует, речь не о том, что он садист и делает клиенту какие-то гадости. Если в терапевтической ситуации удается на какое-то время затормозить привычные способы реагирования, сначала их обнаружив и описав, найдя для них слова, мы оказываемся в неприятных ощущениях и в некотором тупике.

Привычные способы реагирования бывают очень простыми. Заходишь в магазин и сразу выбираешь то, что подешевле, а уже потом думаешь: «А деньги-то есть?» Или покупаешь еду, которая посытнее. Почему обязательно посытнее? Может быть, я могу позволить себе что-то повкуснее. Или кажется, что поесть — это обязательно приготовить. Почему приготовить? Я могу зайти в кафе, у меня есть такая возможность.

Если бы я, например, рассказала бабушкам и дедушкам: «Я ела в ресторане», они бы спросили: «А что, праздник какой-то?» — «Нет, просто есть хотелось». — «Ты что?» Вот это и есть привычные способы реагирования.

Если удается на время их остановить, появляется тупик: что делать, как по-новому? Как, например, иначе общаться с мужчиной или женщиной? Раньше я сначала наезжал, кричал — это был способ обеспечить безопасность или способ руководить. Когда этот способ заторможен, возникает тупик, и в нем может родиться что-то новое.

Это непросто, это творческие муки. Как художник сидит перед белым холстом и думает: «Черный квадрат уже нарисовали, дерево нарисовали, море нарисовали — что же нарисовать?» Примерно такова точка тупика в психотерапии для клиента: «Я не знаю, как по-новому, но хочу лучше».

В этой точке очень много неопределенной тревоги, хочется побыстрее оттуда уйти. Поэтому клиенты так часто спрашивают: «Что делать?» Конечно, готового ответа на этот вопрос нет. Терапевты часто отвечают: «Побудь с этим». Это распространенное у нас выражение.

Я хочу сказать и со стороны клиента, потому что клиентская позиция очень достойная. Я сама очень люблю быть клиентом и ценю, что у меня есть такая возможность. Сначала страшно оказаться в этом тупике, а потом привыкаешь и даже ждешь, когда снова к нему придешь, чтобы подумать, в какой точке жизни ты сейчас находишься и чего хочешь.

Сама встреча длится пятьдесят минут, но психотерапия непрерывна. После этих пятидесяти минут всю неделю, или здесь, на интенсиве, весь день, ты ходишь с вопросами внутри себя и начинаешь сам об этом думать. Терапевт не ходит рядом с тобой каждую секунду жизни и не задает вопросы — ты постепенно начинаешь задавать их себе сам.

Этот тупик, в котором мы все оказываемся как клиенты, сложный, но очень важный. Без него не происходит понимания того места, в котором я сейчас живу и нахожусь. Без ситуации неопределенности, без тревоги неопределенности не происходит осознавания. Если я как клиент не беру на себя ответственность за то, что мне тоже необходимо попасть в этот тупик, психотерапия просто не получается.

Тогда я хочу все время быть легкой, воздушной, чтобы меня ничего не цепляло, а старые способы просто отваливались, как ступени у взлетающей ракеты, и я становилась невесомой, а в жизни все было прекрасно. Но эти старые ступени, может быть, и отваливаются, однако не сгорают: они как будто привязаны веревками. Задача в том, чтобы найти и привязать к себе другие способы поведения, не слишком отказываясь от старых.

Старые способы тоже когда-то помогли выжить, они важны и нужны. Мы прожили с ними сколько-то лет, прежде чем пришли в психотерапию. Поэтому речь не о том, чтобы все взять, забыть и обесценить, а о том, чтобы оставить свое, нести его с собой и добавлять к нему что-то новое.

Нет, человек не обязательно становится психотерапевтом, он может быть просто поваром. И наоборот: если он работает психотерапевтом, это вовсе не означает, что он может есть в любой кафешке. Скорее наоборот: дальше он уже многого не может.