Формат интенсива как носитель базовых идей гештальт-терапии

Теперь нас ничто не отвлекает от серьёзной работы: ни море, ни солнце. Мы с Галей будем читать лекцию о некоторых базовых идеях гештальтерапии и о том, как они раскрываются здесь, на интенсиве. Можно назвать это так: формат интенсива как носитель идей гештальтерапии.

Наверное, многие из вас уже слышали об истории гештальтерапии, поэтому я не буду подробно останавливаться на историческом аспекте. Начну с того, что мне кажется важным и специфичным именно для гештальтерапии. Это слово «осознавание». Сейчас оно становится всё более модным, его можно услышать в совершенно разных контекстах и практиках. И это справедливо: сама идея что-то про себя понять, лучше осознать, почувствовать, конечно, не гештальтистами придумана и существует очень давно. Но гештальтерапия, на мой взгляд, хорошо развила эту идею и стала применять её в условиях, в которых существует западный мир, например в психотерапии.

Осознавание — вещь довольно простая, в ней нет ничего особенно мистического или сакрального. Сейчас вы сидите и, наверное, осознаёте мой голос, если успели проснуться. Но не осознаёте, например, ощущения в левой пятке. Хотя после того, как я это сказал, возможно, уже осознали. Вот это и есть осознавание.

Или можно сделать то, что обычно делают в начале групп: заметить своё состояние, эмоциональное состояние, попробовать обнаружить его через внимание к телесным ощущениям. Можно заметить, что вы бодры и веселы или, наоборот, понуры и печальны. Это тоже осознавание. То есть это способность направлять внимание на какие-то области и что-то там замечать, обнаруживать.

Этот процесс естественный, он всё время происходит с человеком: мы направляем и переводим своё внимание. Но для терапии важен один нюанс. Можно представить, что в процессе развития и жизни у человека формируются привычные пути, по которым осознавание ходит, а куда-то оно не заходит. Как рельсы или колея. Например, человек вырос в семье, где какие-то вещи осознавать вообще не было принято, в том числе обращать внимание на своё тело или чувства.

Сейчас термином «алекситимия» почти не пользуются, он ушёл из литературы и перестал быть модным. Но сам феномен интересный. Алекситимики — это люди, у которых нет навыка описывать свою жизнь через эмоциональный контекст: они описывают всё через тело. Как правило, такие люди вырастают в семьях, где этот навык не прививался, а всё происходящее трактовалось как телесные феномены. Ребёнку грустно, а мама говорит: «Животик болит». Он плачет — значит, проголодался. Всё, что с ним происходило, описывалось таким образом. И тогда эмоциональная сфера человека формируется как дефицитарная, потому что навык её осознавания не сложился.

Это хороший пример взаимодействия мамы и ребёнка. Мама в каком-то смысле способствует осознаванию, но делает это своеобразно, исходя из собственного осознавания. Почему она так спрашивает ребёнка? Вероятно, потому, что сама обращается со своей чувствительностью преимущественно через телесные вещи.

Если вернуться к тому, чем мы занимаемся здесь, то процесс гештальтерапии часто так и обозначают: это практика поддержки процесса осознавания. Мне нравятся все слова в этом определении. Процесс уже идёт, он присутствует у всех нас: мы куда-то смотрим, что-то чувствуем. Но рядом появляется другой человек — терапевт. Мы договариваемся взаимодействовать, например встречаться на интенсиве каждый день, и он поддерживает этот процесс.

Поддержка процесса не означает, что мы должны что-то резко остановить, направить поезд в другую сторону, скорректировать. Иногда про терапию говорят: «дорастить клиента» и тому подобное. Но это другая парадигма, на мой взгляд, не гештальтистская. Поддержка — это знакомые вопросы: «Что ты сейчас чувствуешь?», «Что с тобой происходит?», «Обрати внимание, что происходит с твоим телом». Или я замечаю, что человек двигает рукой, дрыгает ногой, и говорю: «Я вижу, что ты двигаешь рукой. Что при этом с тобой происходит?» Так я поддерживаю процесс.

В этом есть приятный бонус гештальт-подхода: терапевту не обязательно быть очень взрослым, многоопытным человеком, который три раза женился и развёлся или родил пятерых детей, чтобы понять, как устроена жизнь и как правильно жить, а затем передать это клиенту. Этого не требуется. Идея не в том, чтобы обучить человека правильной жизни, а в том, чтобы помочь ему расширять осознавание.

Расширение происходит потому, что мы задаём вопросы в ту сторону, куда человек никогда не направлял внимание. Он не привык туда смотреть: какие ещё эмоции, нормально или ненормально — и всё. Но он начинает смотреть, и постепенно расширяется его репертуар возможностей что-то замечать.

Если удаётся обнаружить свою реакцию как эмоцию, можно дальше посмотреть, почему она такая: возможно, у меня есть определённые установки, свой жизненный опыт. Его не нужно бессмысленно отбрасывать и сжигать, его хорошо бы понимать. Я так живу, так вырос, а другой человек живёт иначе, и поэтому я так реагирую.

В гештальтерапии, если понимать «делать» как активное воздействие на человека, нам часто ничего делать не надо. В этом её ценность: это попытка хотя бы на час в день ничего не делать. Возникают импульсы что-то предпринять, а мы не делаем, а замечаем: что это такое, почему меня туда тянет? Например, клиенту хочется вскочить и убежать от терапевта. Если не вскакивать, не убегать, а посидеть и посмотреть, почему этого хочется, можно обнаружить что-то важное. Иногда терапевту хочется выгнать клиента. Или, очень редко, обнять.

Вчера, когда мы занимались приготовлением, многие подняли руку как впервые приехавшие на интенсив. Наверное, те из них, кто оказался в терапевтических группах базового уровня, столкнулись с удивительным феноменом. Когда хотелось поделиться с кем-то умными идеями, дать совет, что-то объяснить человеку про его жизнь, тренеры, вероятно, пресекали эти тенденции и говорили: «Так не делай». Мы ничего не знаем о жизни других людей и о том, как для них правильно. Универсального правильного нет, оно существует только в индивидуальной парадигме. Понятно, что мы не говорим о глобальных вещах, касающихся выживания. Но в терапевтическом пространстве нет ничего универсально правильного.

Я помню, как в начале ездила на интенсивы. Однажды на интенсиве в Смоленском я оказалась в группе с человеком, и этот случай мне запечатался. Он сказал: «Я приехал на интенсив, потому что решил бросить курить. Курить же вредно». Мы с ним посидели, а в конце девятого дня кто-то спросил, продвинулся ли он в плане отказа от курения. Он ответил: «Нет, как курил, так и курю, но теперь делаю это с удовольствием». Мне кажется, это важная вещь: у него появился выбор, а раньше выбора не было, хотя была его иллюзия.

Получается, что встречаются два человека и договариваются: один некоторое время поддерживает процесс осознавания другого. При этом терапевт соизмеряет себя с тем, что его понимание жизни — это его понимание жизни, а понимание другого человека ещё предстоит искать.

У терапевта часто возникает соблазн всё понять и объяснить — наверное, в первую очередь чтобы справиться со своей тревогой. Люди в группах терапевтов нередко говорят: «Я не понимаю, что говорит клиент, впадаю в ступор, не понимаю, что с ним делать, что с ним происходит и почему он так устроен». Конечно, хочется всё это объяснить.

Когда эти два человека встречаются и начинают разговаривать, возникает ещё одно важное для гештальт-подхода слово — «диалог». Диалог подразумевает, что мы уходим от позиции, в которой есть кто-то сверху, больше знающий, и другой человек, находящийся в объектном положении. Иногда люди вполне разумно приходят на терапию, садятся и говорят: «Ну, давайте, начинайте. Делайте, я уже готов выздоравливать». Это привычка, связанная с опытом взаимодействия с врачами и с обычной школьной системой образования: сел — меня учат, меня лечат.

Диалог означает, что два человека чем-то обмениваются, например своими реакциями. И реакции терапевта — это его индивидуальные реакции. Он чувствует не какие-то правильные терапевтические чувства, которым научился. Есть страшное слово «эмпатия»: психологи пугают им друг друга, проверяют друг друга на эмпатичность, существуют даже тесты — достаточно ли я эмпатичен. Иногда у психологов возникает попытка заставить себя быть эмпатичным и принимающим, то есть всё принимать.

Обычно под «принимать» понимают тормозить свои естественные реакции, те, которые действительно есть, и выдавать нечто благостное — тепло и любовь, которых, может быть, нет. Диалогическая модель предполагает другое. Я как терапевт надеюсь на такое взаимодействие с клиентом, которое позволит мне в какой-то момент — возможно, не сразу, может быть через полгода или год терапии — рискнуть сообщить ему что-то реальное и настоящее: как я в действительности что-то чувствую, как вижу происходящее. И обсудить это с ним.

В ранней психоаналитической модели терапевт стремится быть нейтральным, непроницаемым, чтобы развивался перенос и клиент проецировал на него свой предыдущий опыт, через который затем можно будет что-то понять. Здесь можно так не делать. Можно говорить человеку о том, что я реально чувствую и вижу, и обсуждать это вместе с ним.

Важно именно обсуждать. Идея оголтелого самораскрытия мне не очень близка: не нужно вываливать клиенту всё, что со мной происходит, со словами «Вот, бери и смотри». Вопрос в другом: можно обнаружить то, что происходит между нами, и у нас есть возможность об этом поговорить. Это ценная возможность диалога, которой в жизни не так часто бывает.

Можно предсказать и предугадать последствия своих действий. Например, если я решил не спать, весело гулять и тусоваться, то завтра, в рабочий день, мне будет тяжеловато. Можно это осознавать и в этом смысле ответственно поступать. На некоторых алкогольных напитках сейчас пишут: «Ответственное употребление». Наверное, это как-то с этим связано.

У нас были две концептуальные идеи, мы вас нагрузили всякими методологическими вещами, а теперь посмотрим на практическую часть. Федя вчера, пока мы говорили про лекцию, высказал отличную мысль, но сам сейчас её почему-то не произносит, поэтому придётся его процитировать. Как сказал Федя, интенсив удивительным образом устроен так, что отражает все реальные сложности практики, которые есть в человеческой жизни. Вчера прошёл только один день, но уже стало понятно, что это за сложности.

Например, границы и конфиденциальность. Здесь явно есть знакомые, пересечения, пары, кто-то у кого-то оказался в терапии. Это напряжение нужно выдерживать. Как быть с человеком, не разрушая его границ? Как рассказывать о себе? Это большая человеческая сложность: открываться, но при этом не впадать в паранойю, что все эти люди узнают обо мне что-то такое, после чего я больше никогда не смогу смотреть им в глаза.

В терапии вне интенсива это абсолютно реальная сложность. У меня был такой случай: пришла женщина и стала рассказывать историю, и с каждой её фразой я понимала, что человека, о котором она говорит, я лично знаю. А она не знала, что я его знаю. Волосы на моём загривке шевелились всё сильнее. Вроде и помощь ей нужно оказать, и при этом тайну сохранить. Это реальная сложность.

Ответственность, о которой говорил Фёдор, — тоже реальная сложность. Она на сто процентов есть и у терапевта, и у клиента: за то, что происходит или не происходит. Это же нужно как-то обслужить в рамках интенсива, иначе не получится. Как оставаться в диалоге, раскрываться, предъявлять себя как инструмент и при этом не становиться статистом этой терапии? И в то же время не делать так, чтобы клиент, когда пришёл к вам со своей просьбой, вдруг начинал обслуживать вас: ваши драйвы, интересы, эмоции. Это сложно. Вот с такими реальными терапевтическими сложностями люди и сталкиваются на интенсиве.

Есть ещё одна вещь, о которой мы говорили. В терапии она очень важна, но в обычной жизни часто разрушается, а на интенсиве это особенно заметно. Вчера мы с супервизорами обсуждали процесс группы и говорили о том, как важно человеку, у которого в конце дня появляются какие-то переживания, намекнуть, что хорошо бы потом вернуть их в свою терапию, в свою базовую группу. Это поддерживает ещё один важный феномен — континуальность, продолжительность человеческого опыта.

На самом деле просто осознавать себя как непрерывно существующего очень сложно. В терапии этим занимаются специально. И на интенсиве так много разных форматов именно для того, чтобы поддерживать эту континуальность.

Галя сейчас говорила обо всех этих форматах и произнесла очень важное слово — «исследование». Мне кажется, к гештальтерапии можно относиться как к процессу постоянного исследования, и к интенсиву — тоже. Практически в любой момент здесь можно замечать, что со мной происходит: на любом из форматов или между ними. Потому что между ними тоже ведь что-то происходит. Вы выходите, например, из индивидуальной терапии, и у вас есть час или два свободного времени — и можно заметить, что с вами происходит в это время.

Люди иногда в группах на меня обижаются. Они приходят и говорят: «Ой, меня тут на интенсиве так штырит, не могу, всё тяжело». А я отвечаю: «Ой, ну класс, здорово». Они говорят: «Что ты такой злой?» А я говорю: «Ну потому что для этого же приехали». Если человек приехал на интенсив, не находится при этом в эйфории или мании, но всё время чувствует себя хорошо, расслабленно и спокойно, — ну, спасибо, хорошо, он просветлённый. Просто не очень понятно, зачем тогда приехал.

Момент осознавания и возможность естественного роста — не в смысле себя как-то поменять, а в смысле породить новую форму — возникают в момент сложности. Нам становится дискомфортно. Например, как говорила Галя: в какой-то момент, на какой-то трёхдневке, я обнаруживаю, что с безопасностью всё в порядке, я тут всё обустроил, всё нормально. Но когда появляется приближение в отношениях, вот тут начинает штырить. И это возможность через затруднение, через сложность больше что-то про себя понять.

Поэтому идея не в том, чтобы с собой бороться. Иногда людям хочется, обнаружив в себе какое-то затруднение, начать его искоренять, анализировать, выбрасывать. Скорее стоит попытаться рассмотреть. Мне вообще нравится это слово — «рассматривать»: рассматривать другого человека, рассматривать себя, уважительно и внимательно.

Сейчас скажу крамольную вещь, но уже в конце первой лекции можно. Если вы сейчас на секундочку зададите себе вопрос: когда вы впервые себя обнаружили? Вообще в своём человеческом опыте — когда почувствовали, что вы это вы? Мне кажется, если вы будете достаточно честны, то заметите, что, как правило, это опыт обнаружения какого-то напряжения и дискомфорта. Вряд ли первые воспоминания связаны с прекрасной внутриутробной жизнью. Вообще любое обнаружение себя связано с обнаружением дискомфорта.

Мне кажется, очень важно быть внимательными к своим напряжениям, к своему дискомфорту, потому что это залог успешного проживания интенсива. В этот момент важно не пугаться, а знать, что это нормально, так должно быть. И это ещё не навсегда. Хорошего вам лёгкого дня. Удачи. Спасибо.