Стратегии работы гештальт-терапевта

Прекрасный день, прекрасное утро, и всё моё биологическое я говорит о том, что надо объявить о прекращении мероприятий интенсива и двинуться к морю, следуя своему организмическому влечению. Но, вспоминая о ночном холоде, я тут же понимаю, что вода наверняка остыла. Так что можно некоторое время посидеть, пока она нагревается. В этой связи мы решили прочитать лекцию — про терапию, про структуру сессии и вообще про то, зачем всё это нужно.

Самая большая беда человеческого рода и одновременно его сила в том, что мы очень далеко ушли от своего биологического я. У нас нет прямого механизма осознавания собственных потребностей. Всесторонне познать их сложно: мы очень разорваны, разделены. Уже само устройство тела это показывает: руки отличаются от ног, голова где-то наверху, весь организм остаётся внизу. Если говорить о сексуальной сфере, гениталии вообще не так-то просто рассмотреть. Мы не вставлены в среду так, чтобы постоянно непосредственно с ней контактировать, — всё как-то отделено, усложнено. Поэтому без невроза, похоже, невозможно.

Вторая сигнальная система, за счёт которой мы адаптируемся, с одной стороны, совершенно необходима. Иначе как бы мы выжили? Бегаем мы не особенно хорошо, сил у нас немного, когти ломкие, далеко мы не видим, обоняние так себе. На кого мы вообще могли бы охотиться? В основном могли бы достигать висящих фруктов, а всё остальное довольно сложно. Человечество выжило за счёт социальных контактов: мы организовались, собрались хором, научились преследовать сообща, хитрить, догонять.

Но развитие второй сигнальной системы, дав нам это преимущество, одновременно оторвало нас от собственного организма. Механизмы адаптации, которые позволили выживать, организовываться, договариваться и действовать сообща, могут препятствовать осознаванию своего тела.

Приходит, например, успешный человек: у него бизнес, всё вроде бы хорошо, он многого достигает, но внутри возникают какие-то странные ощущения. Начинаешь разбираться и выясняешь, что с детства он всё время адаптировался. Мама воспитывала его одна, ей было некогда, она постоянно пыталась организовать то одни, то другие отношения. А он был немножко неуместен — и, будучи хорошим мальчиком, адаптировался. Он мог лежать под одеялом, не шевелясь, потому что рядом спал кто-то ещё и нельзя было мешать. В этой способности адаптироваться он вырос. Теперь он умеет это прекрасно, даже в сессии хорошо адаптируется: сидит вежливо, подолгу молчит, готов больше слушать терапевта, чем проявлять себя.

Но в 35–40 лет он вдруг обнаруживает, что организм против. Возникают панические атаки. Это невротическое состояние встречается сплошь и рядом. Мы говорим вообще об антропологии невроза: само наличие второй сигнальной системы, внутренняя разделённость человека на биологическое и социальное приводят к тому, что потом нужна терапия, чтобы как-то всё это соединить.

Терапию нужно каким-то образом описать, очертить её рамки. Мы попробуем пройти по стадиям, по этапам. Это не жёсткая инструкция о том, кому, как и что делать, а скорее очерк, в котором мы задержимся на некоторых важных моментах.

Когда человек приходит к психотерапевту, он, похоже, сталкивается с тем, что привычный способ его существования больше не работает или работает плохо. Он не приносит удовольствия, в нём много напряжения, и бывает очень сложно понять, с чем это напряжение связано. Когда-то этот способ адаптации, возможно, был для человека наилучшим из доступных. Но ситуация изменилась, изменился сам человек, изменилась среда, а старый способ сохраняется. Он пытается привнести его в новые обстоятельства, к другим людям, и жить так, как привык. Понятно, что это не работает.

Это как пытаться влезть в детскую одежду. Если попробовать сделать это сейчас, можно сильно расстроиться и подумать, что с тобой что-то не так. А похоже, дело просто в несоответствии. Поэтому задача терапии — постепенно обнаружить тот способ, который есть у человека и не позволяет ему чувствовать себя хорошо, а затем поддержать поиск новых форм. Не обесценивать старые способы, а добавлять что-то ещё, чтобы репертуар реакций становился шире. Когда он шире, появляется выбор, и человек может чувствовать себя свободнее.

С чего всё начинается? Если встретились два человека, которые друг друга не знают, — а даже если знают, то в такой ситуации встречаются впервые, — это небезопасно. Нужно рассказать кому-то о своей жизни, переживаниях, о чём-то болезненном, и непонятно, что этот человек будет с этим делать, как будет обращаться, не направит ли это против тебя, не станет ли потом плохо относиться. Опасений очень много.

Поэтому первая стадия терапии — стадия безопасности. Терапевт вместе с клиентом делает что-то, чтобы атмосфера разговора стала безопасной. При этом стопроцентной безопасности не бывает: это уже было бы за пределами жизни, потому что всегда остаётся некоторая непредсказуемость. Но пространство можно обустроить так, чтобы было на что опираться.

Безопасность в терапии обеспечивают рамки, сеттинг. Мы договариваемся, что будем встречаться в определённое время, с определённой длительностью, и разговаривать о том, что важно клиенту. Если воспользоваться метафорой: есть кастрюля, в которой варится суп. Если кастрюля дырявая, суп будет плохо вариться: что-то станет вытекать, выливаться, огонь будет гаснуть. Так же и здесь: если рамки неустойчивы, если они всё время плывут, сложнее поместить в них важное содержание.

Если я каждый раз волнуюсь, придёт ли терапевт на встречу, а он, например, не приходит через два раза на третий, то я буду всё время беспокоиться о своей безопасности. И мне будет не до разговора о чём-то глубоком и действительно важном. Поэтому договариваться о рамках, заботиться о них и напоминать о них — задача терапевта.

На этой стадии мы пытаемся сориентироваться друг в друге: что за люди здесь собрались? Если я терапевт, то для чего я здесь сижу, кто я, как меня зовут, откуда я? Вроде человек пришёл — и как будто уже должен что-то делать. Но бывают запросы, которые сложно удовлетворить. Если терапевт принимает такой запрос, ему становится тяжело.

Например, приходит человек и говорит: «Хочу выйти замуж». Или: «Хочу перестать болеть. Я с двенадцати лет чем-нибудь болею, у меня гастрит, и я хочу, чтобы этого не было». Такие запросы обычно формулируются исходя из того, чего человеку в жизни не хватает и чего ему хочется. Но это скорее желания о собственной жизни, а не терапевтический запрос.

Есть вещи, о которых мы можем договариваться, что будем делать прямо в терапии. Мы не можем заниматься поиском партнёра для клиента — иначе это будет брачное агентство. Но можем исследовать его способы приближения к людям, способы предъявления себя. Почему я делаю что-то, но остаюсь незамеченной? Как я выбираю так, что остаюсь неудовлетворённой? Что происходит, когда отношения быстро завязываются, а потом резко прерываются? Почему я не могу долго быть в отношениях, почему они заканчиваются раньше, чем мне хотелось бы?

Это вопросы исследования, и о такой работе можно договариваться. Но менять саму жизненную ситуацию клиента терапевт не может. Если, услышав запрос, терапевт принимает его как собственную задачу, то через какое-то время начинает чувствовать, что плохо работает. Его состояние и ощущение себя начинают зависеть от того, как вообще развивается жизнь клиента: сходил ли он на свидание, насколько удачно сходил, нужно ли ему ещё свиданий. Качество работы терапевта оказывается напрямую связанным с изменениями в жизни человека, а это нехорошая ситуация.

Прямое заявление о том, чего человек хочет, часто оказывается самой опасной ловушкой. Вспомним хрестоматийный пример. Гражданин решает, что ему не хватает денег. Он точно знает, что денег у него нет, и параллельно решает вопрос: тварь он дрожащая или право имеет эти деньги иметь. Логически он определяет, что нужно сделать: есть старуха-процентщица, которая, как ему кажется, зря небо коптит, отвратительное существо. Он идёт и в соответствии со своим желанием и намеченным планом совершает всё то, что совершает.

Сначала он делает это каким-то автоматическим способом, а затем попадает в психотическое состояние и оказывается у разбитого корыта — хотя и с деньгами, и с побрякушками. Счастливым же он становится почему-то тогда, когда отдаёт деньги Сонечке Мармеладовой. И выясняется, что по сути он добрый человек. Но его «хочу» увело его совершенно не туда.

Поэтому, когда мы работаем с запросом, нам интересен не запрос сам по себе, не конкретное «хочу», а то, о чём человек сейчас переживает, волнуется, думает: «Меня волнует», «меня заботит», «меня беспокоит». Это достаточная точка для начала исследования, для прояснения контекста, сбора информации о человеке и понимания того, что с ним происходит.

Когда уже получилось сориентироваться друг в друге, почувствовать себя более-менее безопасно, увидеть, что мы сидим рядом и разговариваем, что оба вполне вменяемы, тогда можно переходить к стадии фокусировки.

Каждый приходит в сессию из какой-то своей жизненной ситуации, со своим опытом, с тем, что мы называем фоном жизни. Этот фон человек приносит с собой, но говорить обо всём сразу невозможно. Задача конкретного разговора — выделить нечто наиболее актуальное: фигуру потребности, которая сейчас наиболее заряжена.

Этот заряд можно определить по количеству энергии, по интенсивности. О каких-то вещах человек говорит тихо, вяло, не хочет говорить вовсе. А в какой-то момент в речи появляется много напряжения, эмоциональности, включённости. Видно, что энергия растёт. Если быть внимательным к таким моментам и фокусироваться на них, можно обнаружить важные вещи.

Важно различать тему, о которой говорит человек, и фигуру сессии: это, как правило, не одно и то же. Люди любят говорить, например, об отношениях с мамой. Трудно найти человека, который ни разу не говорил бы об этом в терапии. Но в многочисленных разговорах на эту тему на первый план могут выходить совершенно разные вещи.

Я могу говорить об отношениях с мамой, а фигурой моей потребности будет переживание близости. Или, наоборот, фигурой будет потребность в автономности рядом с мамой, которую я никак не могу почувствовать. В этой теме может быть и что-то другое. Фигурой является не сама тема разговора, а потребность или напряжение от неудовлетворённости потребности, которое присутствует в этой теме.

Поэтому можно снова и снова говорить на одну тему. Люди часто говорят: «Я уже рассказывала вам об этом, мне неловко, что опять хочется говорить». Но это совершенно нормально: мы не можем одинаково поговорить два раза. Если поговорили об одном, актуализировалось что-то другое. Тема может оставаться прежней, но важное содержание будет меняться.

Вопрос о фигуре сессии — самый мутный. На обучении второй ступени он часто вызывает почти отчаяние: с темой всё понятно, а что такое фигура? Когда разбирается базовая тема осознавания, фигуры и фона, мы говорим о гештальте. Гештальт — это совокупность яркого переживания: эмоциональное переживание чего-то, мысли и фантазии об этом, смысловой, когнитивный компонент и какой-то моторный ответ.

О хорошем гештальте можно говорить, когда всё это конгруэнтно друг другу. Я не только плачу, но могу насытить свои слёзы описанием, словами. И не только плачу и говорю, но могу что-то с этим сделать. Когда переживание становится полным, когда складывается весь комплекс ощущений, эмоциональных переживаний и моторных реакций, — это и есть фигура. В ней одновременно присутствуют и эмоциональные переживания, и механизмы прерывания, которые могут вызывать у терапевта своеобразные реакции.

Когда человек говорит о чём-то, нас больше всего интересует не то, о чём он говорит, а то, что с ним происходит в этот момент. Например, мы можем вдруг почувствовать, что оказались в очень интенсивных эмоциональных отношениях. Между нами уже что-то происходит, хотя мы знакомы два дня: он меня уже ненавидит, а я его уже боюсь.

Понятно, что, если относиться к этому как к тому, что касается непосредственно только меня и его, и пытаться разбираться исключительно с этим, будет сложно. Если возникает такая интенсивность, она явно связана с опытом клиента. Поэтому наша задача — всё время проводить связь между тем, что происходит между нами сейчас, и жизнью человека. Если клиент так интенсивно реагирует на вас, то что это за ситуация из его жизни? Похоже ли это на то, как устроена его жизнь?

Наша задача — не только непосредственно реагировать на клиента здесь, но и проводить эти параллели. Конечная цель в том, чтобы человек лучше разбирался со своей жизнью и отношениями. Мы являемся некоторым проводником этого.

В одной из лекций Катя привела прекрасную метафору: как в капле воды отражается весь океан, так и в элементе контакта между нами отражается способ, которым человек организует свой контакт с окружающим миром.

Но люди разные, и у нас здесь тоже разные люди. Есть опытные клиенты, которые уже примерно понимают, что такое терапия, и готовы к скрупулёзному разбору ситуации здесь и сейчас. Есть люди с меньшим опытом терапии. Понятно, что, если мы начнём с так называемым диким клиентом глубоко вгрызаться в то, что он делает прямо здесь со мной, посекундно препарировать разворачивающуюся сессию, то, скорее всего, мы человека перепугаем. Тем самым нарушим его право на безопасность: контакт может оказаться слишком острым и слишком быстрым.

У меня масса историй из собственной практики, когда я, начитавшись прекрасных описаний работы с первичным клиентом, вдруг начинал что-то такое делать — и тут же заканчивалась вся терапия. Но есть и другой опыт: когда ты не сильно торопился, подробно собирал анамнез, спрашивал человека о его жизненном пути, что-то записывал или долго и основательно разбирался с его генограммой, рассматривая жизнь в контексте семейной ситуации. Человек был очень благодарен и потом оставался с тобой надолго. Почему? Потому что ты был безопасен: не лез с этим «здесь и сейчас», а постепенно разбирался с более безопасными вещами.

Исходя из теории поля, всё связано, и нет незначимых элементов. В любой момент сессии любой элемент — даже, на первый взгляд, незначимый, — элемент окружающей среды, то, что происходит между нами, одежда клиента, то, как он одет, — может привлечь ваше внимание. Это может быть хорошо и терапевтично, может куда-то вас повести, изменить контекст ситуации, расширить и обогатить его. Тогда проблема, с которой человек пришёл, тема, которую он с вами обсуждает, предстанет немного под другим углом. И это может быть очень здорово.

Интересно бывает и то, о чём человек рассказывает нам. Мы можем этим увлечься, особенно учитывая, что темы клиенты часто выбирают очень удачно: они нам откликаются, как правило, на каком-то экстрасенсорном уровне. Но не менее важно и интересно то, как он рассказывает, как с вами обращается. По сути, мы опять говорим о работе на границе контакта.

Например, вы можете заметить: вы что-то говорите клиенту, а он не соглашается. Это хорошо: бывает, что вы не попали. Но вы говорите ещё раз — и он опять не соглашается. Если посмотреть на сессию, можно увидеть некоторый спор: вы всё время спорите, хотя говорить можете о чём угодно — об отношениях, о ситуации на работе. Всё равно постоянно происходит какой-то спор.

Или, наоборот, бывает, что, что бы вы ни сказали, клиент отвечает: «Вы совершенно правы. Вы всё время говорите мне такие вещи, я просто записываю». Это тоже некоторый способ обращения: человек что-то этим с вами делает. И это очень интересно, потому что может многое рассказать о вашем взаимодействии.

Сразу заметить это обычно не удаётся, например, на первой сессии. Но когда терапия перевалила за середину, привычные способы человека уже могли раскрыться во всей красе. Можно накопить опыт и увидеть некоторые особенности взаимодействия.

Из моей практики: клиентка ходила ко мне какое-то время и на одной сессии сказала: «Ты знаешь, я чувствую, что разговариваю с тобой, вроде всё нормально, но никаких изменений в моей жизни не происходит». Мы решили посмотреть, как это происходит. Я сказала: «Знаешь, у меня такое ощущение, что, когда я тебе что-то говорю и это не совпадает с тем, что ты думаешь, ты сразу это отбрасываешь». Она подумала и сказала, что это правда.

Соответственно, если она так делает, ничего нового в неё проникнуть не может. Я тоже заметила это не сразу: понадобилось время, чтобы накопилось какое-то количество её реакций и ответов. Но когда это стало возможно увидеть и обсудить, ситуация начала меняться. Дальше уже можно было разговаривать об этом.

Важно, чтобы, замечая что-то такое, вы не уличали клиента: «А, вот, оказывается, как ты делаешь». Это будет порождать неловкость, смущение, стыд. Но можно отнестись к этому с любопытством — как к обнаружению того, что происходит здесь. Если вы сможете с интересом это преподнести, это точно может стать чем-то новым. И совершенно неизвестно, что из этого выйдет, что человек вам расскажет, с чем связан этот его способ, почему он для него важен и ценен.

Когда безопасность выстроена, альянс возник, мы разобрали разные контексты и нам что-то стало понятно, постепенно становится ясно, как клиент останавливает и прерывает себя. Какие хорошие, адаптивные в прошлом механизмы в новой ситуации становятся уже не вполне адаптивными. Тогда у нас появляется возможность предложить какое-то действие: сделать или попробовать что-то новое.

Мы можем предложить клиенту поэкспериментировать с открывшимся новым знанием, сделать что-то по-другому. Он может согласиться, а может попросить ещё времени, чтобы сориентироваться, или какого-то ресурса: ему может быть нужно что-то ещё. Но мы можем дойти до стадии эксперимента: от ощущений через чувства, через выделение фигуры — к эксперименту.

Экспериментом могут быть совершенно разные вещи. Например, можно предложить клиенту в замедленном режиме, включая все эмоциональные переживания, снова вернуться к ситуации и рассказать её мне, но медленно, разворачивая переживания на каждой стадии того, что с ним происходило. Или, если мы замечаем, что в переживании не хватает двигательного, моторного компонента, можно предложить соответствующий эксперимент.

Затем идёт ассимиляция: вопросы вроде «Как ты сейчас себя чувствуешь?» и «Что изменилось после нашей сессии?». Но нужно чётко понимать, что стадия ассимиляции не имеет конца. Она может длиться и длиться. Бывает, люди возвращаются к какой-то сессии через три года и рассказывают, как это было для них.

А бывает, включается очередной защитный механизм — например, обесценивание. Человек говорит: «Спасибо, о великий», — склоняется перед тобой, и ты понимаешь, что он тебя послал далеко-далеко. Ничего такого не будет. Но важно всё-таки позитивно это закладывать.

И привычный механизм адаптации на интенсиве — не задавать вопросов про терапию. Сейчас у вас есть хотя бы минутка или две, чтобы сделать с этим что-то по-новому.

Терапевт может тормозить и замечать, что пролетел мимо безопасности. Можно прямо, честно и открытым текстом сказать: «Смотри, ты вот проскочил, а я замечаю то-то и то-то». Потому что клиент может бояться терапевта. Терапевты обычно скрывают, что боятся сами, но, когда небезопасно, страх является маркером. Если терапевт в контакте с этим, он может говорить о своих опасениях, предлагать остановиться, не торопиться и двигаться помедленнее.

Все остальные вопросы давайте зададим на группе, в своём кабинете.