Эмоции в постконтакте

Постконтакт — штука интересная. Есть преконтакт: вхождение в какое-либо действие, которое, возможно, закончится приобретением опыта. Возбуждение растет, растет, растет, потом переходит в действие, происходит могучее действие, все заканчивается — и начинается постконтакт. Энергия падает.

Процессы преконтакта, контакта, фулл-контакта достаточно хорошо изучены с точки зрения прерывания, механизмов нарушения отношений. А постконтакт этим как-то сильно обделен. Идея о том, что в постконтакте контакт уже не прерывается, мне кажется неверной. Я предлагаю идею, что в постконтакте тоже можно обломаться.

Я пытался придумать этому механизму прерывания контакта название: аннуляция, деинтеграция. Где-то эти два слова и буду использовать. Идея в том, что я не ассимилирую, не приобретаю до конца опыт, который создал. Вот я вышел, ушел, сделал, прошел, пик был, потом энергия пошла на спад — и на этом спаде я не сделал опыт своим. Вхожу в новые отношения так, будто предыдущего опыта не было.

На испадающей энергии переживать сложно. Возбуждаться классно, а когда все потихонечку затихает, становится не совсем комфортно. И здесь может происходить нарушение контакта, нарушение ассимиляции, усвоения опыта. С моей точки зрения, это происходит по двум механизмам.

Первый механизм — попытка выдернуть себя обратно на высокую энергию, снова туда залезть. Тогда не происходит спадания энергии и усвоения. Я начинаю выдергивать себя обратно в действие, во что-то происходящее, хотя это уже закончилось. Пытаюсь оживить труп, грубо говоря. Возникают разные чувства: например, вина, мысль, что что-то не так, что-то недоделал. Я пытаюсь что-то доделать, но поезд уже ушел. Действие закончилось; осталось понять, как я это сделал.

Такое вздергивание продолжается, а потом, когда силы заканчиваются, происходит резкий обрыв. И в этом смысле я не смог присвоить себе опыт. Я от него отказывался, взбалтывал себя, вздергивал, стимулировал, а потом резко обрушился. Не приобрел, не впитал.

Второй механизм более прямой: вроде бы наступило время присвоения опыта, а я никак не могу встроить его в себя, признать, что это я сделал. Я проявил агрессию и смог добиться своего — это моя агрессия, это у меня получилось. Или я провел хорошую терапию, но выхожу и думаю: это случайно, звезды так сложились, клиент был хороший, дождь шел — начинаю придумывать что-нибудь еще. В этом смысле я не становлюсь тем, кто хорошо это сделал.

Как будто, если я сделал хорошо, то должен пообещать себе делать так всегда. Сразу возникает стандарт, который уже не может упасть. И это тоже не дает присвоить опыт. Я снова начинаю доказывать себе, что я хороший терапевт, или что-нибудь еще, — по новой. Это и есть обнуление опыта, аннуляция.

Важно иметь возможность находиться в постконтакте и обнаруживать эти вздергивания, отрицание, отказ. Есть время, чтобы присвоить себе: да, я участвую в интенсиве, сделал то-то и то-то. Это я сделал вместе с группой, с клиентом, с терапевтом, супервизором, тренером. Это я сделал в час тишины, вместе с Сергеем на утренних занятиях. Это мой опыт. Я какой-то такой, в результате этого изменился. Понять и признать это бывает непросто.

В процессе постконтакта могут возникать базовые эмоции. С моей точки зрения, их двенадцать. Или мне просто нравится цифра двенадцать: хорошая цифра, вполне можно технологию подгонять под нумерологию.

Может возникнуть непреодолимая радость от того, что все наконец заканчивается: осталось чуть-чуть подождать — и скоро все кончится, потому что больше уже не могу, совсем не лезет. Это вполне нормально — радоваться, что все завершается. А можно радоваться тому, что действительно было что-то хорошее, удалось отдать, поменяться, повзаимодействовать. В этом много приятного возбуждения. Радостно, что это было в моей жизни, что появилось то, что можно вспомнить.

Телесно радость проживается как подъем энергии вверх: хочется распрямиться, раскрыться, плечи немного раскрываются. В радости обычно хочется еще кому-нибудь что-то отдать, даже если другому это совсем не нужно. Хочется сказать хорошие, теплые слова, потом встретить человека и сказать ему еще раз. Радости много, поэтому важно соблюдать баланс: сколько можно радовать другого. В своей радости замечать другого бывает не всегда просто.

Следующая эмоция — удовлетворение. Нашел интенсив, приехал на него, открыл рот, душу, сердце — что легче открыть, то обычно и открывается — и получил по душе, в сердце, например радость. Удовлетворение подтверждает: да, я точно что-то получил, чем-то напитался. Возникает состояние сытости.

Через удовлетворение проживается заземление. Я поел, заземлился, энергия пошла вниз: сижу, смотрю, уже не тороплюсь. Хорошее удовлетворение предлагает замедлиться, почувствовать попу, потому что рот уже можно закрыть: он свою задачу выполнил. И руки становятся спокойнее, возникает успокоенность в животе.

Другая понятная и часто встречающаяся эмоция — благодарность. Здесь она существует в обе стороны. Есть благодарность тем, кто дал: я позанимался у Сергея, мне было хорошо, почувствовал какие-то новые классные движения — за это я благодарен. Но важна и благодарность тем, кто взял. Всякого бывает много, и, если не получается что-то отдать, становится плохо. Поэтому важно быть благодарным тому, кто взял, а не только тому, кто дал.

Благодарность интересна для проживания: сначала она предполагает открытие — я открываюсь, чтобы сказать другому спасибо, передать ему благодарность. А потом закрываюсь, потому что уже все отдал. В этом смысле благодарность очень постконтактна: отношения потихонечку заканчиваются, я благодарен тебе, и этот контакт завершается.

Если я выхожу из контакта с благодарностью, она помогает сохранять хороший образ другого. Я представляю, что этот человек хороший, готов встретиться с ним еще раз, и, может быть, вместе снова произойдет что-то хорошее. Но после слов благодарности бывает сложно сразу снова увидеть человека: по отношению к нему я уже закрылся, уже хочется как-то отдалиться.

Еще одно вполне нормальное переживание постконтакта — отвращение. Иногда важно что-то выплюнуть, лишиться чего-то внутри, исторгнуть уже точно ненужное. Происходит много всего, но не все полезно. Можно почувствовать отвращение от того, что слишком много всего, а можно — к чему-то конкретному. Может быть, съел тухлую рыбку или козявку, и рвет именно от этого. А может, просто переел: всего стало слишком много, хочется сбросить напряжение. Это важно различать.

Телесно отвращение переживается вполне ясными маркерами. Корень языка, пищевод судорожно сообщают, что сейчас я откроюсь в обратную сторону. Желудок собирается запустить антиперистальтическую волну, чтобы еще раз обнаружить, что я съел, и распознать все это. Система пищеварения регулирует поглощенное.

Но и кожа — точный маркер того, хорошо ли для меня то, во что я вляпался, или это слишком липко. Можно где-то подзавязнуть, и отвращение переживается телесно: голова опущена, пальцы растопырены, чтобы не соприкасаться. Смотришь так, будто взял какую-то тухлую липкую штуку, достал ее, а она стекает. И своя рука становится как чужая: куда ты залез? Это вполне нормальные эмоции постконтакта, их естественно переживать.

Но могут возникать и другие эмоции, например вина. Это тоже базовое переживание, и оно может играть в обе стороны. Пока я действовал, я мог не заметить, что в чем-то перестарался, кого-то повредил. Сказал другому что-то, слегка или сильно поранил. Тогда вина говорит: так лучше не делать, ты слишком увлекся.

Вернуться уже невозможно, и остается внутренне распознать, чего я не заметил. Вина может помогать ассимилировать опыт: смотри, когда ты слишком увлекаешься собой, думаешь, что агрессию нужно выражать направо и налево, что агрессия как сверхценность нужна всем, начинаешь терять чувствительность — не все было хорошо. Вина может показать, где были какие-то косяки, и сказать: сохраняй чувствительность.

Но бывает вина, которая выдергивает обратно. Я никак не могу уйти в постконтакт, потому что снова и снова проигрываю: «А вот если бы… А если так?» Каждый раз стимулирую себя обратно в высокую энергию, будто снова пытаюсь перескочить в фулл-контакт и переделать его. Но уже поздно, все закончилось. Нужно понять, как я это сделал, а не закручивать себя вопросом, как сейчас это исправить. Что исправить, обычно приходит быстро. А вот важнее понять, чего я не заметил и что такое произошло. Поэтому с виной нужно обходиться внимательно: она может быть и про одно, и про другое.

В постконтакте бывает стыд, смущение. Это про то, что сложно присвоить себе новую самоидентификацию. Вы включились во что-то — и вдруг: опа, а я теперь такой. И смущаетесь. Я вот такой замечательный, прекрасный, практически звезда, свечусь во все стороны, растопырился пятиконечной звездой — и мне сложно это принять. Я отгораживаюсь от этого, смущаюсь, говорю: «Нет-нет-нет». Такой стыд говорит о прерывании в постконтакте по второму типу: об отказе от новой самоидентификации.

Вернусь к вине. Она может возникать и тогда, когда я выхожу из контакта и чувствую, что на меня кто-то обиделся. Я распознаю это как «я виноват». Такая цепочка — «если на меня обижаются, то я виноват» — говорит о том, что у меня есть симбиотическое созвездие, через которое я могу включиться.

Человек обиделся на меня — хорошо, давай прояснять. Но зачем мне при этом становиться виноватым? В симбиотическом созвездии я начну виниться и пытаться все исправить по своему усмотрению, на свой лад, невзирая на желание другого. Это важный критерий: я буду делать так, чтобы он снова мог обидеться и у нас были хорошие отношения.

Если же я понимаю, что мое чувство вины возникает, но оно не главное, то могу спросить: «А про что ты, собственно, обиделся? Чем я тебя поранил? Что я в тебе задел?» Тогда обида говорит о том, что я чего-то не почувствовал в другом, а он не очень ясно мне это сообщил. Мы вдвоем не встретились в какой-то болезненной для него точке. И чувство вины может показать этот момент.

Когда я стал думать про страх после контакта, я споткнулся. Можно бояться того, что заканчивается, и можно бояться того, что продолжается. Страх — уникальное переживание: его можно включить по любому поводу, в любом месте и всегда получить порцию стимулятора. Раз — испугался, и сразу бодрячок. Замешанный, но бодрячок. Глаза широко раскрыты, страшно, энергии много, но она внутри.

Если быстро сообщить кому-нибудь, что мне страшно, то другой должен меня успокоить. Такое у нас правило: «Я тебя боюсь, поэтому ты должен справиться». Главное — кто первый сказал. Можно по очереди бояться друг друга, мериться страхом, заводиться: «Я тебя боюсь больше». И тогда все оказываются самыми испуганными.

Страх — универсальный стимулятор. Через него я могу выскочить куда-то, чтобы избежать опасности. Но в постконтакте практически все уже произошло, когда энергии было много. Чего здесь бояться? В этом смысле страх скорее помогает отгородиться, чего-то не переживать, заблокировать, выдернуть себя. Через страх можно затормозить себя и не включиться в происходящее.

Завершающая эмоция — интерес. В постконтакте он может быть таким отраженным: было что-то интересное, классное, и в процессе я обнаружил, сколько вообще есть интересного. Есть мышцы, глаза, можно тихо шевелиться. Что-то можно понять и просто поменять. Можно выбирать, например, что вот это обрабатывает только мама, бабушка или папа. Это тоже способ не пугать ребенка.

Ребенок учится через то, что мать его успокаивает. Иногда говорят, что маленького ребенка можно избаловать, если часто держать его на руках и качать. Но если его никто не укачивает, он может лежать и пытаться укачивать себя сам. Может быть, он действительно так учится себя успокаивать? Само по себе умение успокаивать себя — это хорошо. Не обязательно все должно происходить только через мать.

Но здесь важна идея, о которой, вероятно, говорилось на лекции Ольги: парасимпатическая система полностью созревает примерно к трем годам. Симпатическая система сразу готова возбуждаться, а система успокоения, накопления ресурсов и отдыха развивается позже. Поэтому ребенку нужен другой человек, который может успокоиться рядом с ним.

Это можно объяснять через симпатическую и парасимпатическую системы, а можно проще: ребенок практически сразу отражает состояние матери и индуцируется им. Для него хорошо, когда мать спокойна. Так он учится быть в мире спокойным и чувствительным.

В примере, где ребенка оставляют успокаиваться в одиночестве, есть два момента. Во-первых, его изолируют. Во-вторых, он замыкается на себе, хотя его собственная система саморегуляции еще не созрела. Речь идет о совсем маленьком ребенке — например, трех или восьми месяцев, а не восьми лет.

Кроме того, не всякое действие ребенка действительно означает, что он научился себя успокаивать. Возможно, он просто случайно нашел какое-то движение и с его помощью доводит себя до определенного состояния. Может быть, ему требуется отдельная стимуляция: поглаживание, прикосновение. Но ровное, однообразное прикосновение не насыщает, оно должно меняться. Когда мама берет ребенка на руки, она гладит его, тискает, трогает, и вся кожа ребенка получает стимуляцию. Для раннего развития это очень важно.

Идею «баловать» вообще стоит вычеркнуть, особенно применительно к маленьким детям. Важно различать расслабление и состояние, когда человек просто устал и вымотан. Это не расслабление, а расточение, и это разные состояния.

Баловать — это форма проявления любви, пока в ней я вижу другого человека и не оттормаживаю его развитие. Проблема возникает, когда подросток или ребенок десяти-двенадцати лет уже способен сделать что-то сам, а я подменяю его: «Ты не можешь, я сделаю за тебя». Тогда я его останавливаю. Само желание побаловать может быть прекрасным в любом возрасте, но нужен баланс. Если только баловать, можно обрубать самостоятельность.

Балование может стать способом привязать человека к себе. Например, человек хочет что-то сделать сам, а ему говорят: «Не надо, я сделаю для тебя». Навыки не отрабатываются, зато зависимость и привязанность к тому, кто все делает, все больше возрастают.

Если условно разделять эмоции, то можно выделить эмоции, связанные с витальными, жизненными процессами. Они сигнализируют о том, что в наших жизненных процессах что-то нарушается: происходит какая-то дезинтеграция или, наоборот, нам хорошо именно телесно, жизненно. К таким стандартным эмоциям относятся страх, злость, отвращение.

Есть и социальные эмоции, связанные со взаимодействием людей. Они сигнализируют о том, как нам с другими людьми, о наших потребностях в отношениях с ними. Это вина, обида, стыд и так далее. Вряд ли многие испытывают обиду на сосну или стыдятся стульев, когда танцуют одни в пустом зале. Эти эмоции относятся к людям, которые есть в нашей жизни.

Все хорошо, пока не возникает путаница между витальными и социальными эмоциями. В интернете есть картинка: русалка с большой грудью и рыбьим хвостом сидит на атлетическом кентавре, а у него недоуменный взгляд и облачко с вопросом: «И как?» Как им скомбинироваться? Да никак. В такую же раскоряку мы попадаем, когда наши переживания спутаны: что-то начинает восприниматься как жуткая витальная потребность, хотя связано совсем с другим.

Такая путаница возникает в результате опыта и научения. Например, если в семье был выпивающий родственник: утром отец просыпался с сильной тахикардией и тремором, пугался этого состояния. Страх мог бы сигнализировать ему, что надо прекратить пить, отойти, замедлиться. Но вместо этого он начинал использовать страх, чтобы привлечь внимание: звал мать, манипулировал. Так может появиться ощущение, что, когда мне страшно, я тоже должен использовать страх для контакта с другими людьми и с его помощью что-то от них получать. Витальная реакция на угрозу подменяется попыткой привлечь кого-то к себе.

Бывает и обратный перевертыш, когда реакцию обиды путают с уничтожением или уходом из отношений. Если на меня обиделись — все, конец, как будто человека больше нет. Это тоже может быть результатом опыта, в котором социальная эмоция подкреплялась как нечто разрушительное.

Так часто происходит с властными матерями. Когда ребенок не очень слушается, вместо того чтобы договариваться, мать замолкает и транслирует игнорирование, отчуждение. Ее обида начинает переживаться и распознаваться как что-то ужасное: теперь ее как будто нет. Это и рождает внутреннюю спутанность. Поэтому важно разлеплять переживания и замечать, к какой сфере они относятся.

Есть очень ранняя телесная точка, связанная с завершенностью процесса. Например, ребенок съел столько, сколько хотел, и у него формируется ощущение завершения. Но если ему говорят: «Тарелка должна быть чистой», это ощущение прерывается. В дальнейшем это может быть связано с расстройствами пищевого поведения.

Завершение часто переживается как расслабление в определенной области тела. Самый понятный пример законченного процесса — оргазм: здесь трудно ошибиться, в конце есть ясное переживание «все». Оно ощущается не обязательно внизу, а скорее где-то выше, как внутреннее освобождение. Можно задавать себе вопрос: «Все?» — и прислушиваться к себе. Если где-то становится свободнее, теплее, это может быть ориентиром, что процесс завершен. После еды может быть похожее ощущение: если оно не пережито, тело остается сжатым.

Курение тоже можно рассматривать как попытку завершить или отрегулировать некоторое возбуждение. В затяжке есть форсированный вдох. Если в этот момент перестать курить, встать, поднять руки, открыть больше пространства, иногда можно не курить: возбуждение начнет разворачиваться иначе. Бывает, что человек начинает курить, когда занят чем-то, а потом переключается на мелкую деятельность и перестает. Это может быть связано с тем, из какой зоны идет возбуждение.

Иногда важно именно взять что-то в рот, и тогда можно раскручивать движение из этой зоны, чтобы остановить потребность. Курение может быть заместительным физическим потреблением. В нем могут быть оральный компонент, потребность дышать, а также социальный кусок: взять паузу, поговорить, встать с рабочего места и пойти покурить вместе с другими. Сигарета может заполнять то, что для человека важно, и не всегда это можно заменить одним только отказом от предмета.

На фоне разговоров о возможности прервать завершение процесса могут возникать соблазны — у клиентов, терапевтов, супервизоров, на интенсиве. Один из частых соблазнов — попытаться завтра испытать тот оргазм, о котором говорила Наташа, желательно всем одновременно и очень бурно. Это может привести к сильным потугам и расстройству: если этого не случится, если случится не одновременно и не у всех, возникнет разочарование.

Для гештальт-подхода важна идея внимательного исследования. Мы исследуем телесный процесс, эмоциональный процесс, процесс, который можно комментировать и замечать. То, что происходило здесь в эти дни, уже было исследованием. А если исследование происходило, значит, результаты уже есть: вы что-то замечали в работе с клиентами, что-то обнаруживали.

Можно сильно расстраиваться, что в результате не произошло каких-то сверхбольших жизненных перемен. Но можно заметить то, что уже случилось, что было обнаружено, к чему вы стали внимательнее. Это может быть более радостным и спокойным вариантом завершения.