Движения и мышцы. Гипо?гиперотклик

Тазовое движение бессмысленно, если я прошу клиента сделать определённое движение тазом, а он говорит, что вообще не чувствует таз. Он может как-то шевелить тазом, но для него это будет отдельным событием: «Пошевелил тазом».

Большинство движений у нас стало автоматическим. Я в основном получаю результат, а не совершаю движение как таковое: жестикуляция что-то обозначает, я держу планшет — и просто имею результат. Сознание включается, когда я недоволен результатом или не могу его получить из-за того, что не так организую своё движение. Причём движение — и в буквальном, и в метафорическом, психическом смысле. Большинство глаголов, описывающих действие, всё равно описываются через движение: настоять на своём, продвинуть себя.

Есть ещё такое наблюдение: в нашей жизни становится всё больше головы и мелкой моторики, а крупной, сильной моторики — всё меньше. Поэтому возникают специальные занятия: фитнес, бег, растяжки, цигун, — когда мы действительно нагружаем мышцы и можем почувствовать, как они работают. Это хорошее дело, потому что нам важно чувствовать, что работает всё тело целиком, а не только пальцы за компьютером или смартфоном.

Мне нравится цифра со слайда Дубинина: 40% мозга занято моторикой. Огромная часть мозга обеспечивает то, чтобы все шестьсот с лишним мышц работали согласованно. Чтобы мы не дёргали глазами в одну сторону, языком в другую, пальцем в третью, а совершали одно цельное, соразмерное движение. Это колоссальная, целостная система создания движения.

Мы постоянно ищем равновесие между движением и спокойствием: какие мышцы подключить, какие не включить, какие будут придерживать, какие дышать, какие двигаться. Если сознательно наблюдать за всем этим одновременно, голова взорвётся. Поэтому сознание включается только тогда, когда что-то не получается или когда мы осваиваем новое.

Например, я обучен тому, что не могу прямо воздействовать словом «нет», а умею уходить. Просто сказать «нет» не могу. Вместо того чтобы сказать: «Стой, остановись, подожди, дай мне пять секунд сообразить», я резко говорю человеку что-то обидное и отваливаю. У меня просто нет такой формы «нет». А сказать «стоп», остановить человека на нужной дистанции, немного удержать его, а потом понять: «Ага, готов», — не получается.

Тогда свою невозможность остановить другого трицепсом я реализую за счёт ног: ухожу. Я не уверен, что мой трицепс может сказать «нет», может другого остановить. Или я сделаю это настолько резко, что ушибу человека, ударю его, потому что это будет уже удар, а не остановка. Получается, я не уверен в этой мышце и не умею ею пользоваться.

Задача терапии и самонаблюдения состоит в том, чтобы заметить: я делаю что-то слишком мощным способом — слишком резко подхожу, слишком резко воздействую, — и в этом нет мягкости, плавности. Я делаю иначе, чем мог бы. Тогда важно вернуться к метафоре движения: «нет», «дай», «моё», «отойди», «подойди поближе». Это всё мышцы, которыми я предлагаю что-то другому.

Вначале я именно так и действовал. Когда был маленьким ребёнком, первые полтора-два года я в основном объяснялся движениями. Конечно, ещё страшно пищал, чтобы меня точно заметили. Возвращение к мышцам и движению позволяет понять, в каком состоянии находятся мышцы, могу ли я ими пользоваться, как они откликаются и как я ими управляю.

Условно мышца может находиться в трёх состояниях. Нормальное состояние — когда она эластична, управляема, легко регулируется по силе, легко включается и расслабляется. Тогда у меня нет ограничений в ситуации «нет». Мне могут сказать: «Подожди, давай я скажу вот это, а потом остановлюсь», — и я отвечу: «Да, окей, хорошо». Нет таких спотыканий. В этом случае, например, трицепс работает естественно.

Два других состояния — гипер- и гипосостояние. Гиперсостояние — это райхианская идея о мышечном панцире, о сверхнапряжении и избыточной ригидности. Когда я становлюсь очень однонаправленным, я теряю чувствительность к себе: могу только резко пихать, без плавности. Вошёл в напряжение — и могу действовать только так, как мне надо. Это тугое, ригидное, однонаправленное, несколько туповатое состояние. Но хоть так.

Гипосостояние, или гипоотклик, не нужно путать с гипотонусом. Это состояние, которое, по-моему, в 1980-х годах открыла Лили Моржонсон: мышца не берёт определённый уровень напряжения. До какого-то момента она работает, а потом — бам — сдаётся.

Это хорошо видно у спортсменов. На тренировках человек играет прекрасно: подача классная, приём классный, у теннисиста всё замечательно. Выходит на соревнования — и всё рассыпается. В спокойном, нестрессовом состоянии всё работает, но как только добавляется психологический стресс, он разрушает возможность использовать мышцу. Условно говоря, мышца работает до определённого уровня стресса, а затем попадает в гипосостояние.

То же бывает, когда вы начинаете говорить в группе: немного перехватывает дыхание, внутри поджимается, страшновато — и нет сил сказать. В ситуации, где надо сказать «нет», всё сжимается, возникает вялость: «Вот-вот сдамся». Это гипоотклик. Я не могу долго держать напряжение: сказал своё мнение, на него чуть надавили — и я отвалился, отказался. Вроде бы презираю себя, но сил добить, удержать своё мнение нет. А в гиперсостоянии я сказал мнение — и, невзирая на любые аргументы, буду упираться до последнего. Поезд пошёл, двери закрылись — всё.

Это можно перенести и на психику, потому что психика и мышцы работают очень похожим образом. У каждой мышцы есть свой сенситивный период. Ребёнок рождается не с готовностью сразу использовать все мышцы. Сначала он учится правильно управлять глазными мышцами, потом держать голову — включаются мышцы шеи и спины. Затем он начинает тянуться и хватать. Постепенно включаются разные группы мышц.

За счёт мышц ребёнок попадает в определённые ситуации поддержки или фрустрации. Он понимает: я могу пользоваться мышцами, у меня получается, мне хорошо. Или происходит что-то не так, когда я начинаю это делать. Например, ребёнок начал ползать, встал на четвереньки — и попал в загон, вежливо называемый манежем. Он растёт, готов двигаться, а вокруг пятачок, который за полчаса уже исследован. А дальше, за сеткой, всё интересное. Как ему включать мышцы для того, чтобы дотянуться, схватить, притянуть?

И тогда в подростковом возрасте бессмысленно требовать от него, чтобы он сказал, чего хочет, если ещё в год ему объяснили, что всё, чего он хочет, вредно, неполезно и опасно. Нужно учить заново.

Например, какое-то движение у меня не получается. Я могу сделать его механически: поднять руку, взять, притянуть — но внутри никак не отзываясь, внутренне холодно. Не возникает движения «захотел — схватил — потянул». Я не весь включён в это действие. Тогда в терапии мы начинаем потихонечку ловить момент: как идёт рука? Здесь важно медленное движение. Я не получаю результат и не стремлюсь просто поднять руку. Я работаю с тем, что именно поднимаю руку, и чувствую, как в это движение включаются мышцы.

За счёт замедления можно поймать момент, где что-то получается, а где уже хуже. Например, протянуть руку мне вполне нормально. Но повернуть её и сказать: «Дай» — уже сложно. В определённый момент рука начинает слабеть, приседать; мне трудно удерживать движение. Здесь уже можно просить, а перейти из состояния «не просящего» в просящее сложно. Я ощущаю в руке вялость, и хочется сказать: «Ну ладно, перейдём к чему-нибудь другому».

Но можно продолжать вкладывать желание в руку: «Да, я хочу. Я хочу тебя попросить». Например: «Отдай мне ключи от твоей машины, я на них прокачусь». Почти серьёзно. Это трепетное действие — попросить, обратиться, встретиться с ответом.

Я вроде бы совершаю психическое действие: прошу. Но, реализуя его через мышцы, получаю доступ к состояниям, которые в них зашиты. Как воспитанный человек, я обучен просить, не протягивая руку, потому что когда-то её отбили и назвали это воспитанием. А если я подтверждаю свои действия жестикуляцией, мне становится понятнее, с чем я встречаюсь.

Здесь идея не в том, чтобы развивать мышцу или прокачивать её. Прокачивать бесполезно, качалка не работает. Здоровенные спортсмены с такими мышцами могут спокойно рассыпаться на соревнованиях, хотя на тренировках всё у них прекрасно. Речь о том, чтобы восстановить право использовать мышцу в данном контакте — на всю её силу, на всё, что она может отдать. Важно сохранять чувство к себе, к своему действию и к тому, что я прошу именно тебя.

Когда я начинаю чувствовать, что мышца работает, сначала я могу отказываться удерживать движение, а затем понемногу поддерживаю, поддерживаю — и вдруг возникает импульс. Этот импульс восстановился, и мне становится проще быть с тобой.

Если я ригиден и нахожусь в гиперсостоянии, я могу сделать всё очень резко: испугать человека, а потом пытаться его ловить и что-то с ним делать. Это уже не просьба, а требование. Здесь я тоже потерял чувствительность. При гипосостоянии нужна очень мягкая, постепенная работа. Если я чувствую, что теряю силу, я останавливаюсь, восстанавливаюсь. Гипо не терпит усилия: лучше дать мягкую поддержку, заметить усталость, остановиться, отдохнуть.

При гиперсостоянии я всё хочу сделать быстрее, рвануться куда-то. Здесь тоже важно замедление, но работать не на 100% силы, а на 20–30%, чтобы почувствовать: сила есть. Мне нужно чуть приостановиться, чтобы не хватать свою просьбу за горло, а просто потянуться к другому.

Есть переведённая книга «Биоэнергетика и телесная психотерапия» под редакцией Вики Берёзкина, и у них есть сайт, где можно посмотреть материалы по этой теме.

Можно сделать упражнение в парах на движение «моё». Есть разница, с какой стороны я захожу в контакт. Здесь возникает захват и провоцируется захват мизинцами, а здесь — указательным пальцем. Захват мизинцами относится к совсем раннему периоду. Затем вы потихонечку сгибаете руку и притягиваете все мои пальцы — за счёт своего желания, тепла, ощущения, что это ваше.

В какой-то момент может возникнуть небольшое сомнение: моё ли, тебя ли я не удерживаю? Я чуть ослабляю хватку, и этому маленькому сомнению важно дать пройти. «Моё или твоё?» А затем появляется уверенность: моё. Движение не замирает, вы притягиваете. И появляется удивление: вообще-то это же моё.

В этой зоне мы работаем с правом присвоения: «Моё вообще. Моё — и всё». Когда я поддерживаю движение, в нём уже могут быть остановки, и тогда важно переключаться вниманием на партнёра. Потом приходится больше возвращаться к себе, в это ощущение: «Моё». Делать всё нужно очень бережно, чуть-чуть.