Мир ощущений в телесной гештальт-терапии

И плюс ко всему, сейчас я хотел в этой лекции коснуться двух моментов. Первый — особенности терапии, когда в ней возникает созависимый способ поведения, организации контакта. Второй — ощущения и слова, которыми их можно описывать.

Когда я говорю о созависимости, я обычно бываю саркастичен, ироничен и критичен, так что не удивляйтесь. Когда начинается телесная терапия и либо клиент, либо терапевт склонны организовывать созависимые отношения, возникают некоторые сложности, которые нужно учитывать. В телесной работе достаточно сильно активируются телесные состояния, неизвестные ощущения или, говоря языком гештальта, Id-состояние: телесные и эмоциональные переживания, подавленные желания, включение мышц.

Когда терапевт предлагает сфокусироваться на этом, возникают два естественных процесса. Первый состоит в том, что при усилении Id и фокусировании на телесных состояниях, ощущениях Ego-защита, Ego-контроль, способность управлять собой, прогнозировать, направлять и сдерживать себя отходят на второй план. В норме, когда я фокусируюсь на своих ощущениях, терапевт помогает мне не забыть дышать, удобнее сесть, если я сижу криво и пытаюсь что-то почувствовать. То есть он поддерживает мою возможность наблюдать себя, контролировать и регулировать себя.

Он помогает моему Ego существовать в сильных телесных переживаниях, и тогда он мне нужен. Это моя нормальная нуждаемость в другом. Я почувствовал, осознал — а затем мы снова включаемся в диалог, мое Ego становится таким же сильным, как Id, и мы продолжаем разговор.

Но если я склонен организовывать созависимые отношения, я буду захватываться этими Id-состояниями. И если терапевт на это реагирует, я понимаю, что своими страданиями, мучениями или чем-то еще могу достаточно хорошо и надежно удерживать другого рядом. Например, я получаю необходимые отношения через боль. Тогда возникает соблазн оставаться в неприятном состоянии, чтобы со мной обходились мягко, утешали, гладили, поддерживали бесконечно долго или делали что-то еще.

В этом и заключается засада. Если у меня есть склонность к созависимым отношениям, я буду усиливать зависимые паттерны, невзирая на здравый смысл и на то, что это мне вредно. Как созависимый, я буду включать партнера в отношения, в которых плохо и ему, и мне, но зато надежно. Чаще всего я буду делать это через свои страдания, обвинения другого, самобичевание, обесценивание, запугивание, обиду — через эмоциональные состояния, которые вызываю в другом.

Мне будет сложно управлять этими эмоциональными состояниями. А если я еще за счет чувствительности и внимательности активирую телесные состояния, меня будет сильнее разносить. Поддерживая чувствительность и телесность, я начинаю раскачиваться. Если я зависимый или созависимый, мое Ego не очень сильное, и мне труднее себя сдерживать. Я буду сильнее включать другого в эти отношения.

Что такое Ego? Это некоторая мифическая хрень, то есть модель: то, что делает выборы, прогнозирует, тестирует реальность, управляет и организует поведение. В гештальт-терапии это рассматривается скорее как процессы, а не как константы и жесткие структуры. Изначально есть некоторый баланс между структурностью и процессуальностью.

Например, сейчас я больше нахожусь в Ego-процессе и в Personality. Я вспоминаю, что хотел вам сказать, смотрю на вас и думаю, как это сказать. Я постоянно тестирую реальность, вспоминаю свою мысль, формулирую слова, помню, что должен говорить громко — здесь снова работает Personality. А то, что мне немного неудобно сидеть или пересохло во рту, я стараюсь игнорировать: телесные ощущения немного отодвигаю, но думаю, что найду момент глотнуть воды. Чистый буддизм. В этом смысле отличие не такое уж большое.

С моей точки зрения, существуют медленные процессы, похожие на структуры: привычки, особенности характера и так далее. Они просто меняются медленнее, иногда годами. А есть быстрые процессы, которые меняются прямо сейчас. Идея процесса позволяет надеяться, что что-то можно изменить.

Если вернуться к зависимости: когда начинает чувствоваться тело и повышается чувствительность, часто первым приходит боль. Вдруг становится больно, непонятно от чего. Это обычно пугает и настораживает, потому что в теле вечно что-нибудь болит, а существует масса систем, которые обеспечивают возможность эту боль не чувствовать: на уровне клеток, спинного мозга, таламуса, коры. Но здесь возникает задача чувствовать все — и слева, и справа, и внизу, и еще где-то. Поэтому становится больно.

Пугаясь, клиент, терапевт или тренер попадает в тревожное состояние. И снова возникает нуждаемость в другом: другому передаются функции ресурса, обеспечения и поддержки. Но зависимое состояние по определению не ресурсно. Здесь важно с помощью другого скорее попасть в свое ресурсное состояние, а не использовать ресурсы другого, чтобы восстановить себя. Это небольшое, но существенное смещение.

Теперь о чувствительности. Зачем она вообще нужна, если чувствительность появилась? Ничего специально делать с ней не нужно. Скорее она будет что-то делать с вами, или, точнее, вы будете что-то делать с собой через эту чувствительность. Чувствительность — это восприятие более широкого спектра событий, чем вы предполагали раньше.

Вы начинаете чувствовать тело, мышцы, то, что происходит внутри. Начинаете чувствовать отклик на приближение другого человека. Смотрите ему в глаза и понимаете, что перестаете дышать, хотите вжаться в кресло или куда-то еще. Это происходит быстро, потому что вы начинаете чувствовать, что с вами происходит, в тот момент, когда это возникает.

И обратной дороги, кстати, нет. Если вы начали чувствовать, перестать чувствовать потом можно только с помощью специальных химических веществ. Можно, конечно, увеличивать химическую зависимость: хорошие дешевые препараты продаются в неограниченном количестве, даже ночью. Но, с моей точки зрения, гораздо проще остаться в переживании.

Если переживание не кончается, значит, я каким-то образом его поддерживаю. Я сейчас не говорю о хронической боли от чего-либо, а о болезненных переживаниях. Они конечны. Даже ситуация острого горя конечна, и травматический опыт тоже конечен. Все психические переживания конечны, если не соскакивать с них и уметь с ними обращаться.

Чем сильнее переживание, тем больше нужно понимания и опыта, чтобы с ним обращаться: сильнее пик. Но вполне возможно сохранять сознание даже при очень сильном переживании, не уходя в аффект. Тогда энергия разряжается и переживание заканчивается. Такова его особенность.

При работе с ощущениями важно не уходить в картинку. Это очень соблазнительно. Есть, по-моему, какой-то автор, написавший книжку «Вещи в теле…» или как-то так. Там как раз реализована идея, что создается некоторый объект, как правило вне человека, и дальше с ним можно делать все что угодно. Но это уже буйство фантазии.

Отличие телесной гештальт-терапии в том, что ощущения продолжают распознаваться в теле. Они не находятся перед глазами, они находятся внутри. Я фокусируюсь на них, описываю, осознаю и локализую. Это непростой процесс. Картинка может помогать, но не должна подменять ощущение.

Например, я спрашиваю: «Что ты сейчас чувствуешь в теле?» Клиент сначала отвечает: «Здесь зудит и немного режет». Я прошу описать подробнее, и он говорит: «Как будто в меня воткнули кинжал. Кинжал с красивой перламутровой ручкой, сделанный из холодной стали; его когда-то достали из ножен, а ножны висели на ковре». И дальше идет текст за текстом. Это уже фантазия: через образ человек ушел от переживания. Колющая, режущая боль, которая была, куда-то делась. Нормальный соскок. Я, конечно, сейчас очень гротескно это описываю.

Важно оставаться именно в том ощущении, которое есть, и подбирать к нему слова. Не торопиться. При этом описание никогда не будет точным: ощущения всегда богаче слов. Здесь это особенно отчетливо чувствуется — очень сложно передать терапевту то, что я реально чувствую. Точно так же сложно описать апельсин. Попробуйте словами передать его шероховатость: пока не потрогаешь, не поймешь. Потрогал апельсин — и все понятно. Вот это называется апельсином. И потом не забыть его съесть.

Задача терапевта в том, чтобы, пока клиент описывает ощущения, настроиться на то, как он их описывает. За счет соматического резонанса — есть такая штуковина — когда вы вслушиваетесь, всматриваетесь, находитесь рядом, но не ныряете внутрь как терапевт, можно почувствовать, что происходит с клиентом.

Но клиент должен быть готов к тому, чтобы его почувствовали, немного открыться, подпустить другого близко. Говорить эти слова изнутри, не пытаясь произвести впечатление, не стараясь подобрать идеально правильные слова, не оттормаживая себя: «Я чувствую вот это». Немного открыться, чтобы к нему можно было прикоснуться. Один открывается и позволяет прикоснуться, другой настраивается и прикасается. Это непростая задача — и при этом каждому нужно остаться собой.

Поэтому в телесной терапии поддерживается некоторая занудность, настойчивость, упертость: «Все же скажи, попробуй». Важно уметь не соскакивать из тревоги и стыда, когда не получается, когда кажется, что не доносится. Еще чуть-чуть попробуйте. Здесь нужна мягкость и одновременно упертость.

Я пытался понять, из чего состоит словарь ощущений, и у меня получилось три категории. Первая — тактильные ощущения, как будто я прикасаюсь к себе в теле и что-то ощущаю: шероховато, гладко, тепло, прохладно, мягко, жестко, колюче. Иногда важно и то, как ощущение разворачивается: медленнее или быстрее.

Вторая категория — процессы, происходящие внутри: режет, колет, сверлит, клокочет, булькает, жужжит. Мне говорили, что может жужжать в мышцах; у меня такого опыта нет, но, видимо, может. Клокотание — забавное состояние: когда я весь на злости, прямо в районе бронхов, и сейчас бы порвал словами. Часто при этом бывает пульсация в солнечном сплетении, холодные кулаки, поднятые плечи, широко раскрытые глаза, сжатые челюсти.

Бывает, что в суставах ощущается: сустав как будто не на месте, хочется его вправить. Или внутри есть переживание, с которым хочется как-то обойтись, повернуть его раз и еще раз по-другому. Вроде бы всё находится хорошо, но чуть-чуть не так.

Еще бывает состояние «ёкнуло». Что-то внутри сжалось, ёкнуло — это не очень поддается переводу. Хорошо бы расшифровывать, что именно значит это «ёкнуло», потому что в нем одновременно могут быть и спазм, и разрядка, и опускание вниз, и освобождение, и что-то еще.

Третья категория — состояния. Это может быть легкость, внутренняя раскрепощенность, ватность, податливость, натянутость, застой, наполненность, трепет. Некоторые описывают многогранное состояние как «бабочки в животе и тараканы в голове». Бывает застой: вот терапевт восемь часов принимал-принимал, и у него застой — мозги не кипят и не клокочут, но с телом, например с попой, уже надо что-то делать.

Но не пустота. Пустота — это синоним нечувствительности. Если вы обнаруживаете место, которое воспринимается как пустое, скорее всего, это значит, что в этом месте вы предпочитаете ничего не чувствовать по тем или иным причинам. Тело точно плотное, там много всего, и пустоты как таковой нет. Да, есть полые органы, пазухи, желудок, но они быстро чем-то заполняются.

Холод — это уже хорошее начало, часто выход из пустоты. Между холодом и замороженностью есть разница. Холод может быть и тревожным, и приятным: для некоторых это прекрасное переживание — я так сильно коснулся чего-то холодного. Онемение тоже может быть выходом из нечувствительности: я предпочитаю это место не чувствовать, оно онемевшее. При онемении скорее нет ожидаемой чувствительности: я готов почувствовать, но не ловлю тех сигналов, которые привык ловить. Или был готов что-то почувствовать, но как будто чего-то не хватает.

Бывает состояние неродности: что-то внутри меня как будто не мое. Тогда я теряю чувствительность к себе, а чувствительность к окружающему становится избыточной.

Бывает, что в какие-то уголки своего тела я никогда не заглядывал. Кто в здравом уме станет чувствовать подвздошную кость или крыло подвздошной кости? Зачем это нужно? Крестец еще понятно почувствовать, а подвздошную кость — зачем? Концентрироваться на какой-нибудь своей кости и думать: «Что-то сегодня полулунная кость как-то не так лежит в запястье. Что это для меня значит?» — не надо. Чаще всего это значит только то, что не стоило таскать тяжелую сумку.

На языке ощущений я бы пока остановился. Прозвучало слово «боль». Его можно отнести к степени проявленности состояния? Любое из этих ощущений — клокочет, режет и прочее — может проявляться болью. Но боль — это огромное слово, которое почти не имеет самостоятельного смысла. По сути, боль — сигнализация о нарушении процесса, повреждении или разрушении, в зависимости от чувствительности.

Даже от того, что бабочки в животе летают, может начать кружиться голова, а дальше происходить что-то еще. Боль — это скорее сообщение самому себе: дальше этот процесс нельзя оставлять как есть. Боль пробила все защиты, которые не давали ее чувствовать, пришла в голову и сказала: «Со мной надо как-то разбираться». Саморегуляцией уже не удается выровнять ситуацию. Обычно система справляется: где-то клетки отвалились, где-то выросли, тут пощемило, там еще что-то произошло. Но вот наступает такой порог боли, когда нужно выдохнуть и начать спрашивать, что происходит.

Можно сказать «слабость», «ватность», «онемение», «вялость», но это большие слова. Если речь именно о слабости в мышце — это одно. А может быть не слабость, а усталость. Если я чувствую, что устал, скорее мне нужно отдохнуть. А если я слабый — важно понять, что за этим стоит. Там может быть истощение, усталость, нежелание что-либо делать, внутренние запреты. Поэтому слабость хорошо бы распаковывать.

Слабость, как и боль, — это некоторый вход. Я вхожу в это ощущение и начинаю расшифровывать. Некоторые слова вроде бы дают картинку ощущений: клиент ответил на вопрос, но у терапевта уже возникла своя картинка. Важно, чтобы эти картинки совпали, чтобы согласовалось то, что именно описывается. Тогда можно двигаться дальше, а не оставаться в разных представлениях.

Если говорить о телесном состоянии жертвы, спасателя и палача, то спасатель, как правило, с расширенными глазами: он ищет, как помочь. Со всем открытым сердцем он может пройти мимо того, кому помогает, потому что в спасательском порыве теряется чувствительность к другому. По сути, он помогает своей внутренней жертве, а не тому, кто обратился. Внутренняя жертва спасается с помощью другого — поэтому и происходит промах.

Спасатель тоже находится в особом состоянии: «Ух, как я сейчас развернусь, я всё знаю, всё умею, я такой славный и прекрасный, бегите ко мне». Он тоже теряет свое тело и делает что-то для жертвы, которую спасает, за счет собственных ресурсов. Он очень много теряет и может остановиться, только когда ему самому становится очень больно.

Поэтому терапевтам очень важно ощущать свои границы, в том числе телесные. Работа происходит и за счет телесных ресурсов, их нужно все время осознавать: достаточно ли я уже отдала сюда? Сначала надо позаботиться о себе, а потом уже дать ребенку кислородную маску. Принцип тот же самый.

У палача — сощуренные, пристальные, смотрящие глаза, скрытое осуждение и ненависть к другому. Он находится на взводе: это можно назвать агрессией, злостью, неумением удержать применение своей силы. Здесь же много власти: «Быстрее, сразу, точно по-моему. Я точно знаю, и мне всё равно, что с тобой происходит, ты должен это делать».

При зависимом поведении теряются границы, в том числе телесные. Ощущения кожи как будто нет, если ничего не болит, тело вообще исчезает. Всё уходит в голову или в боль — и больше ничего нет. Поэтому, если отвечать на вопрос, что делать, — возвращать всё тело, весь организм. Там есть что-то, что не болит, что надежно, важно и хорошо функционирует. Ресурсы есть, но в зависимом состоянии они исчезают из поля внимания.

В принципе, спасатель стремится за минимальное время и с минимальным усилием прийти в конечную точку. Это хорошая идея, но он делает это, избавляясь от собственной боли внутри. Хочется перепрыгнуть туда, где уже не больно, и перетащить туда того, кто пришел с запросом. Но, по сути, опять же, он тащит себя.

И спасатель, и палач обращаются со своей собственной болью через другого. Это не столько проекция, сколько попытка разобраться со своим внутренним процессом за счет другого. Например, сделать другому плохо: другому хуже, чем мне, и мне как-то легче — не я один страдаю. Или мне страшно и плохо, я испугал другого, вижу, что он испуган, — и мне отлегло. Или я весь виноватый, взял и обиделся на другого, ему стало еще хуже — и я уже не так виноват, мне полегче.

Когда вы начинаете прослеживать ощущения и называть их, а в результате называния ощущения меняются, это совершенно нормально. Вы фокусируетесь, направляете внимание внутрь, в это место, и что-то начинает происходить. Оно было недокормлено энергией, недокормлено вниманием. За счет осознания и внимания процесс начинает разворачиваться. Саморегуляция переходит на другой уровень: появляется больше энергии, больше запаса, и она может пойти куда-то еще.

То, что было рассказано про прослеживание ощущений, можно было бы сделать как упражнение, но, возможно, лучше не стоит.