Особенности телесной гештальт-терапии

Ну что, тогда первая лекция нашего интенсива. Она вводная: про наши задачи и про особенности телесной терапии. Где-то 30–40 минут лекции и, соответственно, 20–30 минут семинара — как получится. Я уже немного начал говорить вчера про особенности интенсива.

Основная задача интенсива — научиться работать с телесными фигурами. Не показать блестящую работу, а именно научиться: обнаруживать эти фигуры, видеть их, поддерживать, обходиться с ними, замечать.

Это непростая задача. Например, я как терапевт обнаруживаю, что клиент как-то перестал дышать. Мне важно решить: сделать это более явным для клиента или оставить в фоне. Если он давно не дышит и синеет, то, наверное, уже вполне можно сказать об этом прямо. Или он как-то не дышит, начинает суетиться, дышит плохо. Возможно, он суетится потому, что ему хочется дышать, а он пытается усиленно что-то понять. Тогда обращение к его реальному, актуальному состоянию может снять это усиление тревожности.

Обнаружение фигуры — не сверхценность. Это нечто, что можно дальше вплести в терапию. Не нужно делать явным все, что вы увидели как терапевты или почувствовали как клиенты. Но обнаруживать и осознавать — действительно важная задача. А дальше возникает процесс выбора: что с этим делать. И перед клиентом, и перед терапевтом стоит задача обнаружить что-то и принять решение, как обходиться с этим дальше.

Бывает, что, обнаружив ощущение, сразу хочется что-то с ним сделать: объяснить его себе, раскрасить какими-то красками, интерпретировать. И здесь сложность — остаться с этим ощущением. Одна из сложностей телесной терапии — оставаться с тем, что есть, ничего не интерпретируя и не поясняя ни себе, ни клиенту. Позволить ощущениям набрать силу, дать себе время почувствовать их получше. Потому что ощущения, в отличие от эмоций и мыслей, формируются дольше.

Поэтому важная особенность телесной гештальттерапии — замедление: возможность обнаружить и насытить фигуру ощущений. О языке, о том, как описываются ощущения, надеюсь, поговорим на следующей лекции, а сейчас — именно об этих особенностях.

Телесная гештальттерапия более медленная, чем такая умная терапия — когнитивная, рациональная, эмоциональная. Клиенты и терапевты довольно быстро обучаются языку эмоций. Эмоции возникают быстро, их легко называть: раз — поймал и назвал. Раздражение, смущение, растерянность становятся живыми.

А если я сейчас спрошу, что вы чувствуете, например, в левом трицепсе? Левый трицепс — это левая рука, плечо, вот здесь. Чувствуете ли вы там что-то, присутствует ли это в вашей жизни? Скорее всего, нет. Привлечь к этому внимание, поймать какие-то ощущения — специальная работа. И нормальный ответ на такой вопрос: глаза опускаются вниз, человек чуть-чуть откидывается на сиденье, дыхание немного замедляется, внимание уходит туда. Другой партнер в этот момент вообще исчезает.

Если я снова полезу с вопросом, пока вы пытаетесь почувствовать, что там, вам будет сложно одновременно ощущать и слушать меня. Это специальный навык — уметь ощущать и удерживать два фокуса внимания. Он тренируется постепенно. Поэтому, когда вы как терапевт задаете вопрос или вы как клиент получаете вопрос о своих ощущениях, нужно время, чтобы их распознать.

Чтобы распознать ощущения, нужно замедлиться и побыть с ними. Почувствовать, что у меня вообще есть левая рука, не только правая; что там есть какой-то кусок мяса в виде трицепса и в нем есть ощущения. Здесь они одни, там другие. Это небольшое, но жизненное событие. А потом ощущения еще трудно назвать словами: у меня там что-то происходит, но нужно подобрать слова. На все это требуется время.

Иногда хочется это время сократить, потому что встречаться с тем, что я пока ничего толком не обнаруживаю, непросто. Хочется поскорее перескочить от ощущения к интерпретации: «У меня тут что-то такое, хочу оттолкнуть», — и сразу объяснить, что это за движение. Но, возможно, это только первичный слой. Возможно, там есть другое переживание, другое состояние, другое напряжение, которое порождает иное состояние.

Задача нашего интенсива — научиться распознавать ощущения, расшифровывать их, быть с ними. И вторая задача — чтобы ощущения не были просто частью всей терапии, а имели ценность сами по себе. Я чувствую что-то здесь, когда рассказываю: может быть, это никак не связано с темой, а может быть, связано. Важно, чтобы ощущения и движения дополняли терапию.

Какие фигуры телесной терапии возможны? Об ощущениях я уже много сказал, немного — о движениях. Движения тоже один из фокусов телесного гештальттерапевта: как я двигаюсь, какие движения у меня плавные, ровные, наполненные, как я вообще их произвожу. Каково начало движения, как оно продолжается и завершается, насколько я весь целиком включаюсь в него.

Даже если я шевелю только кистью, на самом деле в это движение включаюсь весь. Положение моей левой стопы зависит от того, в каком положении находится правая рука. Если немного изменить положение руки, меняется напряжение в левой стопе. В каждом движении я участвую целиком. Мы так устроены: организуем каждое движение всем телом. Нет движения одного большого пальца — есть движение всего тела, просто наиболее явно двигается большой палец. Это про целостность: тело не существует отдельными мизинцами и прочими частями, оно все вместе.

Еще одна фигура, к которой часто приходят клиенты, — боль, симптом или что-то подобное. Существует определенная картина, представление, набор идей об этом, и с этим телесные гештальттерапевты тоже работают. Можно сразу пытаться найти смысл боли, семейные сценарии или что-то еще. А можно посмотреть, как клиент рассказывает о своей боли: как двигается, где спотыкается в движениях, пока говорит. Это будет невербальный рассказ о его симптоме, тоже важный фокус.

Еще один фокус телесной гештальттерапии — внутренние состояния, объединяющиеся в большие паттерны. Какие-то движения я готов делать, к чему-то внутренне готов, и тогда у меня вполне адекватное, нормальное состояние. Нет внутреннего препятствия что-либо делать, я расположен встретиться с другом или с другим человеком.

Но к каким-то действиям я внутренне, телесно попадаю в состояния растерянности, страха, ужаса, опустошенности, отсутствия сил. Это переживается телесно: все, бум, все, кирдык; внутри ничего нет, теряю чувство опоры, в солнечном сплетении тень, провал — или происходит что-то еще. Это вполне телесное состояние, когда, в соответствии с моей идеей, у меня нет сил включаться в деятельность. И тогда я буду всячески избегать этого состояния, например избегать деятельности. Рекламировать себя как терапевта — вообще ужасное, постыдное занятие.

Интересно, как эмоции отзываются в теле и как тело поддерживает или обеспечивает новые эмоции. Когда становится интересно, что-то происходит с дыханием, с глазами, как будто уши на макушку вылезают, руки тянутся к чему-то. А когда я пугаюсь, то внутренне сжимаюсь. Но, поскольку пугаться стыдно, я могу сразу начать злиться. И тогда люди встречаются не с моим страхом, а с моей злостью.

Иногда я злюсь не потому, что мне страшно, а потому, что в телесном состоянии страха я чувствую себя гораздо хуже, чем в телесном состоянии злости. Тогда я выбираю другое телесное состояние, потому что мне в нем лучше. Но при этом не распознаю, как именно переживаю страх в ощущениях. Когда это становится более знакомым состоянием, часто становится спокойнее. И это «спокойнее» у каждого свое: кому-то нужно одно время находиться в телесном состоянии, кому-то другое, чтобы оно распаковалось.

Была замечательная сессия: девушка очень долго избегала телесного состояния, связанного со стыдом. Достаточно было помочь ей находиться в нем чуть дольше, чем она привыкла. Ощущения начинают нарастать, и обычно человек спрыгивает из этого состояния в любое другое. Потом он поднимается до какого-то предела: «Все, дальше не могу». Но это «не могу» выученное. На самом деле в сегодняшнем состоянии, при доступности ресурсов, помощи и поддержки других, можно находиться в ощущении гораздо дальше и дольше.

Работа была очень короткой, что меня удивило. Девушка просто находилась в этом состоянии чуть дольше — и произошла разрядка. Раньше она не могла произойти, а здесь произошла. Для нее схлопнулась ситуация, она перестала быть страшной, опасной, стыдящей. Все разрядилось — на уровне грудной клетки, на уровне живота.

Еще один момент телесной гештальттерапии: симптом или боль могут использоваться как маркер правильной эмоциональной и когнитивной работы. То есть я напрямую не работаю с симптомом или болевыми ощущениями, а работаю с интроектами, проекциями, убеждениями, патологическими решениями или чем-то еще. И тогда избыточное сжатие, напряжение, которое клиент переживает как симптом, становится для меня маркером того, что с убеждениями работа идет правильно. Я работаю с убеждениями, а тело отпускает. Это вполне естественно: разрешается одна ситуация — и где-то в теле перестает болеть. Симптом используется как указатель, как барометр правильности терапии.

В процессе телесной гештальттерапии естественно поддерживать чувствительность. Начинаете расспрашивать, интересоваться — чувствительность растет. Но вместе с ней естественно начинает расти и тревога. Вроде было на уровне хорошо, чувствительность подросла — стало похуже. Вместе с тревогой растет и болевая чувствительность. И люди могут пугаться: «Ой, стало хуже». Но хуже стало не потому, что действительно стало хуже, а потому, что человек начал чувствовать больше. Это совершенно нормальный процесс.

Например, когда восстанавливается отвращение, человека может тошнить месяц, два, а то и три. Чувствительность вернулась — и становится понятно, сколько на самом деле в жизни отвращения. Пока все это не разрулится, так и будет. Здесь то же самое: чувствительность поднялась, потому что человек обычно ее отрезает, а тут мы достучались — и он чувствует больше. Пугаться этого не стоит. Гораздо лучше чувствовать, чем не чувствовать.

Поэтому важно повышать чувствительность и находить новые способы обходиться с тревогой — с тем, что со мной происходит что-то не то, или с тем, что я просто начинаю замечать больше. Предыдущие способы могут не работать. Тревога — сильное переживание, в ней много неопределенности. И моя идея в том, чтобы в стремлении понизить собственную тревогу не слишком уходить в разрядку, игнорирование, оглушение себя, а оставаться с тревогой как с переживанием, которое вполне помогает жить. Когда она хорошего уровня, она дает нужную энергию.

В телесной гештальттерапии, поскольку она сильно замедляет процессы, при правильно подобранном фоне клиента довольно легко увести в мягкий, ненавязчивый транс. И тогда вы потеряете с ним контакт. Это уже будет не телесная гештальттерапия, а некоторая трансовая техника. Поэтому важно следить, чтобы перед вами сидел живой человек, не находящийся в трансе, и чтобы терапевт сохранял управление процессом терапии.

Когда клиент уходит в такое состояние, ему трудно сохранять чувствительность к процессам, управлять ими, быть активным участником терапии. В телесной гештальттерапии терапевту нужно искать хороший баланс между процессуальностью и директивностью. Если только следовать за клиентом, можно зайти в дальние дали, а потом будет непонятно, как оттуда выбираться. Если быть избыточно директивным, можно разрушить процесс, который идет у клиента.

Каждая интервенция подбирается под конкретную ситуацию: лучше ли сейчас немного идти за тем, что происходит, или притормозить процесс и сказать: «Стоп, сейчас нельзя». Сильный пример — работа с воронкой травмы. Если клиент начинает к ней подходить, ничего хорошего в этом нет: входить в нее бесполезно и небезопасно. Здесь нужно совершенно директивное действие: остановить процесс и прекратить эти переживания, потому что человек может туда «осыпаться».

Тогда директивность должна быть ясной и понятной: «Стоп, мы дальше не идем. Остановись, посмотри на меня, заземлись». Это восстановление клиента, когда он начинает куда-то уходить. А процессуальность выглядит иначе: клиент начинает что-то чувствовать, одно ощущение раскрывается, за ним следует другое, прежде для него неочевидное. И мы идем за этим, не мешая ощущениям раскрываться. Поддерживая процесс клиента, можно подойти к более глубоким состояниям и переживаниям.

Задача терапевта — тонко балансировать между директивностью и процессуальностью. Этот навык возникает не сразу: и у клиента, и у терапевта постепенно развивается умение чувствовать. Это можно понемногу нарабатывать, как чувство баланса. У меня оно возникло не быстро: потребовалось несколько лет, чтобы я хотя бы приблизительно понимал, сколько времени нужно и как работать в той или иной ситуации. И сейчас я продолжаю это пробовать.

— Вопрос от чайника можно?

— От кого?

— От меня специально.

— От тебя — да, хорошо.

— Есть масса теорий, которые устанавливают корреляции между болью и возможными причинами. Условно говоря, желудок болит от невысказанного, сердце — от невыраженного, голова… У всех всё от одного и того же. Есть ли какая-то теория, в которую вы верите, или это скорее самодуманные вещи?

— У меня, к сожалению, до сих пор нет теории, в которую я бы верил. Хорошо было бы, чтобы такая была, но ее нет. При этом у меня есть некоторые ориентиры. Например, если я работаю с астмой, я приблизительно предполагаю, что там может быть. Но очень часто работа поворачивается совершенно в другую сторону.

Я все равно держу в голове, что язва желудка, скорее всего, может быть связана с чем-то определенным. Но если клиент начинает рассказывать что-то совсем другое, я это проверю, и лучше не один раз. Мне важно убедиться: правда ли это так или все устроено иначе. Если это правда, я внутренне соглашаюсь с тем, что мне говорит клиент, отзываюсь на это. Для меня важно самому среагировать на его рассказ: «Да, правда, так». Или: «Правда, там что-то другое». И тогда мы идем именно так, как он организовал свою жизнь.

Поэтому психосоматические теории, «золотую семерку» и все остальное я должен знать, но использую их как ориентиры, а не как руководство к действию.

— Мы на ты.

— На ты.

— Если человек чем-то движется, например ногой, на это как-то отвечает все тело. А что происходит с частично или полностью парализованными людьми? Если у человека парализована нижняя половина тела, движение руки уже не такое, каким было бы при сохранном взаимодействии всего тела? Меняется ли что-то в верхней части тела, если все взаимосвязано?

— У меня нет такой практики, поэтому я могу ответить только умозрительно, и ценность этого ответа будет небольшой. Давай Наташа ответит.

— Меняется все. Как только какая-то часть перестает действовать, рушится вся система. Представь автомобиль: если из него вынуть какую-то часть, это повлияет на всю его работу. Человек всегда является целой системой, поэтому даже малейший симптом действует на всю систему.

Это хорошо видно на детях: у них еще нет наработанной способности «держать лицо», поэтому малейшее нарушение сразу заметно, тут же меняется вся их динамика. Любое напряжение и любое нарушение системы действует на всю большую систему.

Обездвиживание нарушает движение хотя бы потому, что приходится прикладывать гораздо больше усилий, чем привычно. Если не действует нижняя половина тела, две руки работают с гораздо большей нагрузкой.

— Я правильно понимаю, что это относится и ко всем органам? Например, если ампутирована конечность?

— Да. А, например, удаление матки — это другое.

— А внутренние органы тоже участвуют в движении? Матка ведь внутренний орган. Все равно что-то будет меняться даже при отсутствии матки?

— Не так значимо и не настолько видимо, но да. Так же, как наращивание силикона очень сильно влияет на всю динамику тела. Невозможно что-то сделать с телом так, чтобы это совсем не повлияло на него.

— Если психика и тело так взаимосвязаны, можно ли повлиять на человека только с точки зрения психологии, не вылечивая тело и не работая, например, с остеопатом или психиатром? Ведь это взаимный процесс. Остеопаты часто говорят: «Мы вам поправим, но, если у вас в организме ничего не изменится, вы придете обратно через какое-то время». Может быть, лучше раз в год ходить к остеопату, чем весь год к терапевту?

— Ты возвращаешься, потому что продолжаешь двигаться по-прежнему. Например, если была травма, твое движение становится очень специфическим. Остеопат поправит, но у тебя в голове остается, что правильно двигаться именно так, и ты снова начинаешь двигаться по старому паттерну. Через какое-то время приходишь к доктору с тем же: что-то опять съехало, потому что ты движешься так же.

Остеопаты тоже могут помогать нарабатывать новое движение, но телесно-ориентированный терапевт работает с тем, как оно организовано у тебя. Важно, какое у тебя движение.

— А может, тогда мне с головой пойти?

— Конечно.

— Бывают ли зеркальные ситуации, когда психолог говорит, что человеку, может быть, нужно к остеопату?

— Да, конечно, очень часто. Если сустав стоит неправильно, то сколько бы мы ни работали на уровне оснований травмы, пока его руками не поставят на место, сам сустав на место не встанет.