Идентичность и аутентичность

Я также разговаривал с коллегами, равными себе. Слава Богу, не только в голове, но и в реальности — с Елизаветой. И для меня было очень важно разговаривать с людьми, которые у меня учатся: слышать их вопросы, сомнения по поводу моих слов. Это тоже было ценно.

Если начать с актуальности, то на первый взгляд может показаться странным, что в рамках гештальт-терапии мы говорим об идентичности. Традиционно считается, что гештальт-терапия задаётся вопросом «как?»: как человек это делает, как хочет, как сидит, как волнуется. То есть мы ищем глаголы. Но вопрос «кто?» тоже важен, потому что без ответа на него невозможно определить тот уникальный способ удовлетворения потребности, который стоит за моим желанием.

Идентичность состоит из двух неотъемлемо связанных частей. С одной стороны, это формальное знание о себе: я мужчина, у меня есть имя и фамилия, я гештальт-терапевт, я доктор в отставке, например. С другой стороны, это переживание данного знания. Оно отличается от простого признания факта о себе.

Идентичность невозможно найти, как потерянные кем-то десять гривен. Скорее, она созревает в нас. Например, я всего один раз в жизни с увлечением катался на лошади. У меня остались хорошие воспоминания, я помню это интересное возбуждение, но сам этот факт не делает меня всадником. Если когда-нибудь я найду на это время, увлекусь, буду много вкладывать в это сил, тогда это может стать частью моей идентичности: я буду переживать себя всадником.

Переживание идентичности — это осознанное эмоциональное состояние, событие внутреннего мира. То, кто я, я могу переживать и наедине с собой, и в отношениях. Идентичность очень тесно связана с авторством своей жизни. Когда мы рождаемся, разные значимые фигуры многое рассказывают нам о том, кто мы. Сначала это родители или люди, которые их заменяют, затем учителя, начальники, иногда политики. Но в психотерапии мы неизбежно сталкиваемся с вопросом: как я являюсь автором своей жизни?

Когда я впервые думал, как рассказывать об этой теме, я задавался вопросом: какие у идентичности функции, зачем она нам? Если я идентифицирую себя с определённой группой людей, то получаю доступ к ресурсам и правам, которые есть у этой группы. Например, если я клиент на интенсиве и отношусь к группе клиентов, то у меня есть право ежедневно пользоваться индивидуальной терапией, работать на группах. Если я терапевт, то у меня есть право на коллегиальную поддержку в виде супервизии. Если я принадлежу к группе, то ресурсы этой стаи, этой группы — в том числе мои.

При этом идентичностей может быть несколько. Я могу одновременно быть мужчиной, гештальт-терапевтом, сыном, отцом, братом. Одно не отменяет другого. Но принадлежность к определённой группе одновременно создаёт и ограничения. Если сейчас я активизирую идентичность лектора и вместе с Лизой рассказываю вам что-то, то идентичность слушателя в этот момент не работает.

На наш взгляд, говорить об идентичности можно только в связке с аутентичностью. Женя сейчас больше обращается к профессиональной идентичности, потому что мы на интенсиве, учимся и занимаемся серьёзным делом. Но всё это появляется гораздо позже. Изначально мы рождаемся человеческими детёнышами в определённых условиях. Помимо того, что нам рассказывают о нас окружающие, у нас есть врождённые особенности, например тип нервной системы, и это тоже данность.

Те, кто учился академической психологии, помнят из курса общей психологии: темперамент — это то, с чем человек рождается и что остаётся с ним навсегда, а характер формируется. Особенности нервной системы сильно влияют на то, каким человеком мы будем, независимо от того, в каких условиях нас воспитывают, кто нас воспитывает и какие требования к нам предъявляют.

Например, ребёнок может родиться с сильным типом нервной системы: активным, требующим много внимания и действий со стороны взрослых. А его мама может быть совсем другого склада. Ей хочется спокойствия, регулярного сна, чтобы ребёнок не тревожил её в определённые часы, и она сильно нервничает, требуя, чтобы он был каким-то специальным, подходящим ей.

У меня есть клиентка с двумя маленькими детьми с небольшой разницей в возрасте. На старшего сына, который родился первым и очень активен, она постоянно жалуется: говорит, что он не даёт ей жить. А второй — спокойный, покладистый, спит столько, сколько нужно, ест тогда, когда она готова его кормить. С ним всё благополучно, потому что он больше похож на неё, а первый — на мужа. Требования к детям как будто исходят из неё самой, но исходные данные у детей разные.

Это первое, с чем мы сталкиваемся в жизни: необходимо как-то находить соответствие между собой и средой. Хорошо, если активный ребёнок похож на отца: ему есть на кого опереться. Но если он один такой активный в семье, это как одесский ребёнок в семье прибалтов — сложно ему.

Если такой «одесский ребёнок» родился в семье «прибалтов», он во многом может оказаться неудобным, не вписываться в привычные для семьи стандарты, нормы и правила поведения. Тогда в процессе воспитания к нему предъявляют требования и ограничения, в которые ему приходится помещаться, чтобы, очень грубо говоря, оставаться принадлежащим своей семье. Он старается, сдерживается как может. Способов для этого много: все мы ходили в детский сад и школу и знаем, что там находятся специальные методы, чтобы поставить человека в рамки.

Здесь, кстати, мы тоже переживаем заданность некоторых ограничений, с которыми нужно как-то мириться. Кто-то относится к этому спокойно, а для кого-то такие требования невыносимы, и тогда периодически возникают конфликты.

Если коротко, идентичность — это то, как мы отвечаем себе на вопрос «Кто я?». А когда мы говорим о том, как себя переживаем, что у нас есть внутри, о нашем эмоциональном состоянии и истинном чувствовании себя, тогда мы говорим об аутентичности. В каком-то смысле аутентичность подпитывает идентичность.

Например, девочка может наблюдать, как мама обращается с отцом: его нельзя трогать, нельзя с ним взаимодействовать, нельзя задавать ему вопросы — нужно просто подать еду. Тогда у дочери складывается представление, что с мужчиной нужно обращаться именно так: лучше вообще не вступать с ним во взаимодействие. При этом ей самой может очень хотеться приблизиться, поиграть, о чём-то спросить, поговорить — у неё есть интерес и потребность. Но если её постоянно осаживают, ругают за то, что она дёргает папу, то в её представление о мире и отношениях встраивается знание: лучше не приближаться.

В дальнейшем в её собственных отношениях может появиться похожий способ поведения. Её голод, потребность в близости сохраняется, но в каком-то смысле забывается, а действия начинают соответствовать требованиям, которые предъявляла среда. В психотерапии мы часто это обнаруживаем: действия, которые мы совершаем, могут быть вполне правильными, соответствующими правилам и роли. Например, если я клиент, то имею право на что-то и могу определённым образом себя вести. Но что-то всё равно не получается. Желание и нужда одни, а способ действия, который мы выбираем, чтобы нас не отвергли, им не соответствует. И тогда мы разбираемся, как найти некоторый баланс.

Выбор не соответствующего потребности способа может быть связан с ложным знанием о себе. Вспомните мультфильм «Ледниковый период», не помню, первую или вторую часть. Там жила мама-тираннозавр — большая, крупная, сильная, — которая переживала себя как опоссум. Она жила так же, как опоссумы: пыталась поместить свою большую заднюю часть на ветке, засунуть себя в маленькую пещеру. Пещера от этого разрушалась. Опоссумы её принимали, потому что она с ними выросла, но жить ей было довольно неудобно. В этом смысле её идентичность была ложной, а выборы она делала аутентичные этой ложной идентичности.

Если говорить о выборах, связанных с аутентичностью, то терапевт всё время находится в точке выбора: насколько ему быть в контакте со своей аутентичностью. В гештальт-терапии ценится конгруэнтность терапевта со своим состоянием и опытом. Но каждый раз важно спрашивать себя: стоит ли рассказывать клиенту то, что сейчас со мной происходит? Стоит ли делать эту интервенцию, появляться на границе контакта или нет?

Есть три важных вопроса, которые полезно задать себе, прежде чем что-то сказать клиенту: как это сказать, когда это сказать и кому это сейчас нужно — мне или клиенту? Но, говоря об этом, важно не только быть внимательным к тому, чтобы не сказать лишнего. Важно также быть аутентичным, откровенным, щедрым.

Терапевты ведь тоже появляются из клиентов. То, что мы находимся в роли терапевта, не означает, что у нас нет собственных сложностей с тем, чтобы позволять себе какие-то переживания или определённое отношение к клиенту. Если я считаю, что терапевту не подобает вести себя каким-то образом, то могу сильно себя блокировать. А клиенты очень чувствительны: они часто приходят именно за тем, в чём нуждаются, и это может совпадать с внутренней сложностью самого терапевта.

Поэтому эти вопросы важны как система координат, но важно и давать себе время, чтобы всё хорошо взвесить. Иногда необходимо удержаться и не сказать клиенту чего-то лишнего. А иногда важно рискнуть и не оставлять при себе то, что могло бы поддержать процесс клиента или то, что случилось между нами.

У меня, как, наверное, у многих, бывают ситуации, когда я долго выбираю, говорить ли клиенту о нежности к нему, особенно если в нашем взаимодействии он достаточно жёсткий или отстранённый. Чтобы он не только формально это услышал, но и смог этим воспользоваться, присвоить себе знание, что по отношению к нему могут рождаться и такие чувства, иногда важно этим поделиться.

Пока мы учимся психотерапии, мы словно настраиваем музыкальный инструмент. Этот процесс нуждается в постоянном внимании и специальном отношении, чтобы мелодия звучала как следует.

Вопрос формирования идентичности важен ещё и потому, что люди, рядом с которыми мы оказываемся с самого рождения и проводим большую часть жизни, своими образами встраиваются в наш внутренний мир, в психику. Даже если у нас есть ясное негативное отношение к поведению мамы или папы, мы всё равно остаёмся их детьми.

У меня недавно был выходной, и я много разговаривала с подругой о родителях, об отце. Я понимаю, что в течение жизни у меня были разные чувства, переживания, менялось моё отношение к нему и его восприятие. Думаю, в том числе это произошло благодаря психотерапии.

Если у ребёнка есть заданная взрослыми идея: «папа у тебя такой» или «мама у тебя такая», если родственники осуждают или, наоборот, сильно восхищаются определёнными формами поведения, диапазон выбора у ребёнка становится очень маленьким. В психотерапии, если мы очень отвергали, осуждали или категорично относились к близкому человеку, мы можем достраивать недостающие детали отношений — то, что в них тоже происходило. Это позволяет почувствовать свою принадлежность к семье, к родителю своего или противоположного пола.

Иногда в нашей профессии возникают сомнения: точно ли это работает, имеет ли психотерапия смысл, не обманываю ли я себя, действительно ли это полезно клиенту, серьёзная ли это деятельность. Может быть, надо было заниматься преподаванием, а не чем-то таким странным? Особенно если в окружении остаётся много людей, которые говорят: «Непонятно, чем ты занимаешься». Это поддерживает кризисные моменты.

С одной стороны, люди, которые не попадают в психотерапию, могут быть вполне счастливы: им не надо проходить этот путь, преодолевать круги осознавания, формировать у себя новый опыт. С другой стороны, я им иногда сочувствую. У них может быть стабильное восприятие окружения, себя, отношений, но за рамки этих границ они выйти не могут. А границы важны: в процессе формирования личности, или идентичности, нам в каком-то смысле даётся ограничение того, как должно быть.

Я могу переживать себя сыном не просто потому, что знаю: я сын такого-то человека, у меня такое-то отчество. Важно именно переживание. Это значит, что я свободен в выражении амбивалентных чувств по отношению к этому мужчине — и свободен также их не выражать. Я способен к эмпатии к нему, признаю его важное для меня несовершенство и при этом сохраняю с ним отношения.

Если устанавливается такая возможность — свободно выражать или не выражать амбивалентные переживания по отношению к отцовской фигуре, — это открывает ресурсы сиблингов, ресурсы равных. Соответственно, открывается мир равных мне мужчин. Есть распространённый психотерапевтический миф: мужскую идентичность можно обрести только с мужчиной, а женскую — только с женщиной. В каком-то смысле это так, но только в каком-то.

Когда-то я услышал у Олика удачную метафору: в аттестате, который мы получаем, выходя из подросткового кризиса, стоят две подписи. Если я юноша, первая подпись — папина, но без второй аттестат недействителен: это подпись мамы.

Когда мы говорим об идентичности, мы всё равно говорим о процессе, а не о чём-то окончательно полученном, как об аттестате. Этот аттестат важен, он базовый, но его недостаточно. В возрастной психологии принято считать, что идентичность формируется после прохождения подросткового кризиса. Грубо говоря, даже на государственном уровне паспорт выдаётся тогда, когда этот период жизни уже пройден. Раньше у человека не появляются определённые возможности и права, потому что ему необходимо психологически пройти сложные этапы собственного развития и с какого-то момента начать отвечать за себя в юридическом, правовом смысле.

То же самое происходит и психологически. Когда ребёнок заканчивает школу, независимо от того, как меняется система образования, у него вроде бы появляется возможность самостоятельно выбрать, кем он будет дальше: в какой институт или университет поступать, какую профессию выбирать — или вообще никакую не выбирать. Но в зависимости от того, как устроена семейная система, кому-то повезёт по-разному: кому-то родители выберут путь, кому-то — другие близкие люди, а кто-то, наоборот, окажется в сильном одиночестве и будет вынужден искать себя самостоятельно.

У меня есть молодая клиентка, которой уже двадцать, а она всё никак не может решить, в каком высшем учебном заведении учиться. Для её мамы это выглядит так: ей уже двадцать, а она никак не определится. А девушка приходит и рассказывает, что после девятого класса пошла в училище, получила среднее специальное образование, потом поступила в один университет и бросила его после первой сессии, затем пошла в другой и бросила после второй. Она никак не может решить, какую профессию выбрать, чем ей хочется заниматься, каким специалистом быть.

В процессе работы выясняется то, что очень неудобно для её мамы, но очень аутентично для неё самой: сейчас, в этой точке жизни, она не понимает, кем хочет быть. Ей нужно ещё время, чтобы определяться. При этом мама в каком-то смысле молодец: она не говорит дочери, что та может сколько угодно метаться и ждать, пока решит. Она говорит: «Тогда тебе, наверное, придётся работать, чтобы, пока ты определяешься, у тебя была возможность становиться самостоятельной».

Тогда у этой молодой девушки появляется другая задача: чем заниматься помимо постоянных размышлений о том, какую профессию выбрать и каким специалистом становиться. Но это не означает, что после такого выбора её профессиональная идентичность будет сформирована раз и навсегда. В нашем сообществе много людей, возможно и среди вас, которые перепрофилировались: у них было другое базовое образование, а затем они выбрали психологию и психотерапию.

Поэтому идентичность — динамический процесс. Она меняется под влиянием вызовов извне и постоянно требует от нас усилий по ориентировке на внутреннее состояние, на то, что появляется в среде, что среда может нам предложить, чтобы мы могли определить, кто я в данной точке своей жизни.

Хорошо, когда у нас есть стабильные идентичности, которые мы не ставим под сомнение: мужчина я или женщина, сколько мне лет, как меня зовут. Хотя и это в принципе можно менять. Но важно, чтобы были базовые вещи, на которые мы опираемся, — тогда у нас появляется возможность переживать кризисы идентичности, а они обязательно случаются в течение жизни. Это хорошо, потому что, чтобы чувствовать себя сбалансированными, нам важно не быть ригидными по отношению к тому, что задано и чему мы соответствуем, а уметь творчески что-то менять, создавать новое в своей жизни. И каждый раз это новый процесс формирования той или иной идентичности.

Вопрос возраста тоже связан с аутентичностью. Хорошо бы периодически пересматривать, сколько мне лет, — не в буквальном смысле сомневаться в возрасте, а соотносить себя с ним. Иначе можно расти, расти, расти, а продолжать носить рубашку, которая давно мала. Рубашка, конечно, психологическая метафора: например, выбирать подростковые способы поведения, несмотря на то, что тебе уже тридцать, сорок или пятьдесят.

Есть ещё процесс, который называется сепарация-индивидуация. Впервые это понятие было предложено психоаналитиками, в частности Маргарет Малер, для описания того, что происходит с ребёнком на ранних этапах развития — от нуля до трёх лет. Но эта метафора справедлива и для того, что происходит с идентичностью на других этапах, например в подростковом возрасте, в процессе формирования мужской и женской идентичности.

Здесь крайне важна сама связка сепарации и индивидуации: Малер даже писала это одним словом через дефис. Индивидуация означает, что мне нужно набрать вес, чтобы родиться. Чтобы сепарироваться, обрести взрослую идентичность, необходимо набрать достаточно большой психологический удельный вес: обнаружить свою отдельность, сохраняя при этом связь с родителями.

Подробно рассказать отдельно о мужской и женской идентичности мы уже не успеем, это скорее тезисы для размышления. Я помню, как когда-то была впечатлена вопросом Александра Махалитова: «Как ты чувствуешь, что ты мужчина?» Саша любил задавать такие вопросы.