Психотерапевтический контракт, отношения, первичная встреча

Жизнь — это формат сообщений, если угодно, лекций. И я рад, что в очередной раз, как уже бывает регулярно, то, о чем я думаю во время интенсива, откликается в темах других разговоров. Мы вчера после ужина ходили с Леонидом Леонидовичем, общались и говорили ровно о том, о чем я готовился рассказывать вам. А ночью мне это все приснилось: я додумывал лекцию.

С одной стороны, мне как будто нечего сообщить вам нового. И это, на мой взгляд, одновременно хорошие и дружные новости. Потому что не так много нового под луной я обнаруживаю в последнее время: все как-то повторяется. Все важнейшее в жизни людей напоминает то, о чем я читал в книгах — новых, старых, совсем старых. В общем, жизнь людей, если брать по-крупному, довольно однообразная история. А мы профессионально занимаемся жизнью людей.

Тема лекции — «Жизнь на границе», или даже «Жизнь границей». Подтема — клиническая и развивающая парадигмы гештальт-подхода. Я придумал это название, а потом вспомнил, что так же называлась книга Лоры Перлс. Эту книгу подарила мне Тина Фанвайт, приезжавшая на интенсив. Я подумал: ничего, с Лорой мы тоже иногда выдумываем одинаковые мысли, — и решил оставить название.

Рождение этой темы связано с тем, что мы сейчас проживаем очень важный период развития гештальт-сообщества: как сообщество Восточноевропейского Гештальт-института, как постсоветский гештальт, да и гештальт в мире вообще. Мы продолжаем обнаруживать свое местоположение в системе помогающих профессий. Вчера с Леонидом Леонидовичем мы обсуждали, как нам относиться к тому, что одни коллеги идентифицируют нас как гештальт-психотерапию, а другие предпочитают говорить «гештальт-подход». Как нам назваться?

Модели, лежащие в основе клинической и развивающей парадигм, достаточно различны. Различается мироощущение людей, больше ассоциирующих себя с клинической моделью, и людей, видящих себя в развивающей модели. Об этих границах и о месте современного гештальтиста в системе таких полярных точек зрения мне и хотелось бы поговорить.

Вчера в дискуссиях мы в очередной раз вспоминали Соломона Фридландера, который говорил о точке зеро и о том, что все события человеческой жизни можно рассматривать в полярностях. Дело профессионала и ответственного человека — скорее обнаружить свое место между полюсами, нежели выбрать один из них. Это видение нам близко. По крайней мере, методологически полезно рассматривать значимые аспекты профессиональной деятельности через полярности: тогда мы точнее видим контуры проблем и задач, стоящих перед нами. А дальше уже можно подбираться и к действиям.

Я буду говорить так, как мне приходила в голову система записей. Это свежая лекция: я не писал ее как текст, а просто думал о чем-то и записывал свои соображения. Я думаю об оценочности и безоценочности в суждениях. Для философски настроенного человека безоценочность выглядит высокой ценностью, и я знаю это с юности.

Почему это так важно? Потому что в поле безоценочности могут развернуться процессы оценивания другого человека. Я сейчас говорю о внутренней картине мира профессионала, человека, который собирается работать с людьми и для людей. Если внутри меня есть некоторый объем безоценочности, я могу видеть, как происходит оценивание у другого человека. Более того, в поле моей безоценочности человек сам может замечать, каким именно образом у него устроена система оценивания. А это важно для развивающей парадигмы.

Если же я умею оценивать и знаю, что умею, это порождает в поле совсем другой ответ: уважение, доверие, возможно, некоторую зависимость, ожидание, что я смогу распорядиться своим диагнозом в интересах потенциального клиента. Последствия получаются совершенно разными.

Можно ли сочетать диагностический, оценивающий потенциал и безоценочность? Наверное, можно, но, думаю, не в очень большой степени. Мы вчера с Леонидом Леонидовичем обсуждали, можно ли отделить метод от специалиста. Это тоже серьезный и интересный вопрос. Если метод можно отделить от специалиста, это было бы очень удобно: его можно было бы упаковать, показать другим людям, и это давало бы надежду любому человеку научиться делать так же. Понимаешь: делай раз, делай два, делай три. Если я могу делать так же, как Третьяк, Павлов или кто-то еще, значит, я могу продвинуться.

Но, с другой стороны, мы знаем, что все люди разные. Мы не верим, что можно делать все точно так, как делает Третьяк или кто угодно другой. Можно делать по-своему. Но это порождает большую тревогу: а как же я? Может быть, не существует пути, который принадлежит мне? Может быть, нужно найти путь, уже пройденный кем-то до меня, и повторить его? Может быть, это единственный вариант научения?

Оценочность и безоценочность живут в людях. Мне кажется, что природно человек скорее научается оценочности в суждениях. Умными обычно считают людей, чьи оценки более точны. Оценочность для меня соответствует уровню ума, а безоценочность всегда попадает как минимум в категорию мудрости, а в некоторых религиях является основанием. В философских построениях безоценочность тоже присутствует в наших базисах. Я предлагаю посмотреть на эту полярность: что дают оценочность и безоценочность нам как профессионалам, как они воплощены в вас. Полезно обращать на это внимание и спрашивать себя: вот я обнаруживаю себя в таком диапазоне — что мне это дает?

Вторая полярность связана с тем, кого мы полагаем более активной стороной в системе консультативных, терапевтических, развивающих мероприятий. Кому принадлежит активность? Это очень важный вопрос. Вчера мы говорили о феноменах госпитализма и зависимости, о том, что подчеркнуто медицинская модель психотерапии, переходящая в психофармакотерапию, в малую психиатрию, безусловно, важна и полезна в определенных случаях. Но во многих случаях она становится контрпродуктивной по отношению к системе клиента. Если я активнее, чем клиент, то каким образом это поможет ему стать самостоятельнее, отделиться, выделить себя из мира и научиться?

В педагогике и развивающих практиках есть известная система видения, называемая уменьшением управленческого воздействия. Она лежит в основе развивающих моделей. Идея проста: чем меньше специалист участвует в жизни клиента, тем больше возможностей получает система клиента для развития своих ресурсов. Задача развивающей модели — определить предел минимального вмешательства в систему клиента, то есть такую минимальную дозу, которая будет достаточной, чтобы система клиента смогла оценить эту поддержку.

Мне знаком образ из акушерства. Мой первый диплом — фельдшерский, акушерский. Когда мне было шестнадцать или семнадцать лет, я принимал роды у соседки по лестничной клетке. Это было сильное событие для меня, молодого человека, и все прошло замечательно. Роды вообще очень волнительное дело. Тогда я мало думал о философском значении этого акта, но позже привык к тому, что, если все идет хорошо и природно, акушерке, по-честному, не нужно делать особенно много. Нужно подготовить пространство, иметь чистые руки, успокаивать и находиться рядом, пока происходят естественные события.

Другое дело — когда что-то пошло не так, когда ситуация патологическая, происходят осложненные роды. Именно потому, что иногда это происходит, в пяти-десяти процентах случаев, я лично и профессионально не очень поддерживаю идею родов дома. В этих пяти-десяти процентах может случиться совсем не то, чего ожидали, и можно потерять и маму, и ребенка. Ради этих случаев, я считаю, стоит поместить человека в специализированное медицинское учреждение, чтобы в девяноста процентах случаев ничего не делать и позволить всему идти естественным образом. Но если что-то идет не так, тогда включается другая модель.

Примерно такая же пропорция кажется мне подходящей для клинической и развивающей парадигм гештальт-подхода. В восьмидесяти-девяноста процентах работы, я полагаю, следует передать активность системе клиента. И это активный акт передачи, потому что клиентская система может быть не рада принять ответственность за эту тяжелую работу. О какой именно работе идет речь, мы поговорим чуть дальше. А пять-десять процентов стоит оставить для клинической модели — для тех случаев, когда самоподдержки системы клиента недостаточно.

У клинического и развивающего подходов в гештальт-модели есть свои прародители. Совершенно ясно, что психоаналитически обученные Фриц Перлс и Изадор Фром были главными представителями клинической модели. Они всю жизнь несли понимание отдельности человека, структуры личности, пользовались этим подходом и тем самым брали на себя диагностическую роль по отношению к системе клиента. Существовала и система интервенций, но в целом это было медицинское, активное отношение и аналитическая деятельность по поводу ситуации клиентской системы — психоаналитический, клинический взгляд. В этом заслуга этих двух начинателей.

Позже было много клинически ориентированных специалистов. Недавно ушедший Дон Бёрли был, на мой взгляд, прекрасным мыслителем и диагностом. В клинической модели ему была близка диагностика с точки зрения процессуальности, но все-таки диагностика. Мы еще поговорим о том, как пользоваться диагнозом и что порождает внесение системы диагнозов во взаимодействие консультанта и клиента.

Есть и яркие представители развивающей модели. Они больше известны людям, работающим в организациях и с организациями. Оттуда они взяли социальный импульс: увидеть в сообществах силы самоорганизации и самоподдержки. Конечно, по-крупному эти идеи идут от Гольдштейна. Но важны также Элиот Шапиро, социальный педагог, Пол Гудман, социальный активист, Нельсон Мандела, великий революционер, работавший вместе с Яном Смуцем, который, в свою очередь, был знаком с Фрицем Перлсом. Это южноафриканские последователи развивающей модели. Они верили, что, если привнести в систему осознанность, позволить ей получить осознанность, система изменится и оздоровит себя изнутри.

Более поздние представители — Эдвин Невис, Шон Гаффни, которого вы видели, Джозеф Минник, Кэрол Бропман. Это люди, которые в рамках Кливлендской и Кейп-Кодской моделей говорят почти исключительно о развитии культуры. Я больше буду говорить об этой части, потому что она мне сейчас ближе, а не потому, что она чем-то лучше. Повторюсь: без подготовленных специалистов с медицинским настроем никак не обойтись в тех ситуациях, где именно такая система интервенций уместна. Но если работать со здоровыми людьми, которых большинство, и с людьми невротического регистра, то развивающая модель подходит не хуже, а может быть, даже лучше.

В клинической модели фокусировка на том, что есть в нынешней ситуации, служит основанием для постановки диагноза. Мы предполагаем, что в наличной ситуации содержится некоторое звено нездоровья, неблагополучия, «нехорошести». Эту «нехорошесть» необходимо понять, идентифицировать, систематизировать, классифицировать и на этой основе построить прогностически обоснованную систему мероприятий по устранению нехорошего.

В развивающей модели работает парадоксальная теория изменений, о которой я не устаю говорить в каждой стартовой лекции, потому что для гештальтистов это в каком-то смысле ключевая модель. Парадоксальная теория изменений гласит: человек меняется не тогда, когда изо всех сил стремится изменить свое состояние, а тогда, когда во всей полноте принимает многообразие своей текущей ситуации.

Это звучит действительно удивительно и не очень приятно, потому что в подавляющем большинстве случаев парадоксальная теория изменений культурологически недооценена. Типичная ситуация такова: людям кажется, что текущая ситуация им прекрасно понятна, от нее уже тошнит. «Мы понимаем, что с нами происходит, говорить тут не о чем. Мы живем с этим каждый день. Я вижу себя в зеркале каждое утро — уж кто, как не я, себя знает?» Поэтому все внимание обращено в будущее, в позицию Б, к более конструктивным вариантам. Путешествие из точки А в точку Б разделяется на этапы, этапы идентифицируются, прописываются, планируются, назначаются ответственные за исполнение отдельных элементов.

Марк Евгеньевич в этом смысле, вероятно, может рассказать гораздо больше и показать разнообразие культурологических модификаций прекрасного и очень важного для большинства организаций умения распланировать и имплементировать, воплотить план в действие. Пожалуйста, не услышьте в моем выступлении, будто это плохо. Если система клиента этого не умеет, дела у нее совсем плохи.

Однако, когда мы фокусируемся на том, что есть, и опираемся на парадоксальную теорию изменений, мы обнаруживаем удивительно большой объем неведения о собственной нынешней ситуации, существующий в системе клиента. Будь то отдельный человек, пара, группа или организация, всегда можно удивиться вместе с представителями системы многим вещам, которые были очевидны, но о которых не было принято говорить.

Недавно у меня закончилась третья группа обучающего проекта по Кливлендской модели, и участники породили слоган: «Обнаруживая скрытые связи». Вот что мы делаем: помогаем системе обнаружить скрытые связи. Мы знаем множество причин, по которым эти связи бывают скрытыми. Леонид Леонидович и Алексей Михайлович могли бы рассказать тысячу таких причин. Очень трудно замечать особенности того, как именно я живу.

В Кейп-Кодской модели, которой я сейчас занимаюсь, наверное, наравне с Кливлендской наиболее активно, есть интересное положение, которое мы называем трезвым оптимизмом. Я начал говорить о нем на конференциях. Трезвый оптимизм отличается от оголтелого. Оголтелый оптимизм не основан ни на чем, кроме самоподбадривания, аутогенной тренировки, аутотренинга, и порой не отвечает реальности.

Трезвый оптимизм может быть с некоторым горьким привкусом. Лучше всего для меня его сформулировал Кьеркегор. Он говорил: жить нужно так, чтобы двигаться вперед, делая каждый шаг так, будто ты знаешь, что там есть твердь, и наверняка зная, что этой тверди там может не оказаться. Мне кажется, это наша ситуация нынешних дней. С этим тезисом, наверное, могут согласиться и политики, и финансисты, и организационные консультанты, и все мы в своей частной жизни.

Когда вы делитесь с системой своими наблюдениями о её поведении, особенно там, где, как вы считаете, она могла бы развиться и активизироваться, вы узнаёте ответ. Даже если к вам обращается клиент, как говорил известный экзистенциалист, не нужно торопиться сдёргивать с клиента одеяло иллюзий, если вы не уверены, насколько хорошо система клиента переносит холод реальности. Это очень интересная идея о темпах возможного присваивания и осознавания своей ситуации.

Здесь от консультанта требуется мудрость и способность индивидуализированно видеть систему клиента. У разных систем существует разная скорость развития. Мы вчера вспоминали Нэнси Макмиллер с Леонидом Леонидовичем: в некоторых ситуациях замышлять какие-то гигантские прорывы нелепо, контрпродуктивно и вредно. Иногда ситуация настолько сложна, что малые изменения — вероятно, всё, что возможно.

Я говорил об эксперименте. Это важная модель, которая превышает идею парадоксальной теории изменений, выходит за её рамки и дополняет гештальт-подход к развитию. В клиническом подходе мудрый профессионал может и должен пользоваться этой же моделью. Это не разделительная, а дополняющая особенность.

Специалист, участвуя вместе с системой клиента и пользуясь принципом минимизации управленческого воздействия, выделяет вместе с клиентом направление развития, желаемое для клиента, и помогает калибровать возможные попытки новых форматов поведения, отношений, исследований, наблюдений. То есть мы порционно пробуем новое вместе с клиентом. Вместе — в том смысле, что клиент пробует самостоятельно. Повторюсь: говоря «клиент», я имею в виду и отдельного человека, и пару, и более сложные системы — организации, сообщества.

Хочешь чего-то нового — попробуй это новое. Я вчера, общаясь с группой в начале знакомства, услышал: «Я хочу научиться лучше защищать свои границы». Позволю себе процитировать, не называя участника: «Я хочу что-то новое освоить в этом жанре, потому что, когда это остаётся внутри, это пренеприятнейшее ощущение». Совершенно очевидно направление, в котором можно калибровать эксперименты. Давай прямо сейчас попробуем учиться делать что-то в этом направлении. Что могло бы быть минимальным шагом для практики? Что можно было бы попробовать?

Я предлагаю пять-десять процентов максимум нового поведения, а в последнее время даже три-пять процентов — совсем маленький шажок. То, что Евгений Семёнович Хрутовский называл «зоной ближайшего развития». Темпы возможных изменений в живых системах следует уважать. Если не уважаешь темпы, получишь не прорывы, а разрывы.

Я пишу так: кто ставит диагноз, тот и должен лечить. Очень интересно, ребята: ты мне ставишь диагноз — ну теперь лечи. Предлагаю обратиться к собственному опыту. Если вы когда-то обнаруживали, что у вас внутри уже созрел диагноз, особенно если вы успели произнести его вслух, проверьте, не началась ли эта игра. Потому что, сформулировав внутри себя диагноз, я уже немножко в белом халате. Пусть он очень прозрачный, но у меня уже на лбу зеркало и тут висит стетоскоп. Всё понятно: теперь мне нужно раздеться, пациенту — открыть рот, вдохнуть и не дышать. Или сделать что-то ещё, спросить, куда мне пройти. Кто ставит диагноз, тот и должен лечить. Это такой девиз госпитализма.

Мы вчера также разговаривали о том, что концептуальная схематизация способов работы с системой клиента очень привлекательна. Такие системы дают ощущение ясности и отсутствия тревоги. Ясность — очень сильное противотревожное средство. Я понимаю, какие шаги предпринимать, понимаю, на какую диагностическую модель опираюсь. Но всегда стоит иметь в виду: нужно принимать решение, буду ли я приносить в систему клиента совокупность моих диагностических выводов или оставлю эту совокупность исключительно для себя, а наружу буду предлагать только интервенции. И как я буду обходиться с ответом системы, если включаю её в совокупность диагностических мероприятий — не только на аутодиагностическом уровне, но и приглашая к дискуссии на этот счёт.

Коллеги, это то, что я хотел вам сообщить. И у меня есть предложение по организации практики. Я знаю, что на интенсиве много людей, которые не очень хорошо знают друг друга. Это удобно, потому что следующая практика позволит вам немного пообщаться и познакомиться поближе.

Пожалуйста, возьмите листочек бумаги. Если у вас нет бумаги, она у нас есть. Я попрошу вас ответить для себя на несколько вопросов, с возможностью потом обсудить ответы с людьми, которых вы не очень хорошо знаете. Ручки, если кому-то нужны, тоже есть.

Коллеги, скажите: кто никогда не был клиентом у представителя помогающей профессии? Когда я поясню, что это значит, станет понятнее. Чтобы быть клиентом, не надо быть больным. Нужно быть настолько странным, удивительным человеком, чтобы почему-то считать, что разговор с другим человеком может помочь вам решить какие-то свои вопросы.

Клиент — это человек, у которого есть вопросы, затруднения. Может быть, клиент тяжело переживает себя или свою ситуацию, считает, что дела вообще неплохи, но в жизни давно пора многое менять. Всё равно это клиент. Клиент отличается от пациента тем, что считает: «Я сам буду разбираться со своей ситуацией. Я не безнадёжен. Я хочу сам справиться. Может быть, я не могу справиться, и тогда пойму, что я пациент. Но пока что я клиент».

Сейчас я буду говорить о клиентском запросе. Это то, что клиента не удовлетворяет. Каков мой актуальный клиентский запрос? Что я сейчас думаю, как бы я записал свой клиентский запрос, если он есть? Вообще, у живых людей он обычно есть: всегда найдётся что-то, что мы хотели бы улучшить. Коротко запишите свой настоящий клиентский запрос. Вы можете оставить его только для себя и никому о нём не говорить, но для себя напишите по-настоящему, именно так, как вы его формулируете. Не очень длинно, просто отметьте этот запрос.

Обычно запрос — это ситуация. Марк Евгеньевич сегодня будет делать специальное сообщение о ситуации человека в горизонтах развития. Запрос обычно лежит в ситуации, но и свою роль в ней мы не можем не учитывать.

Следующий вопрос: каковы мои качества, участвующие в формировании ситуации, которая лежит в основе моего запроса? Я предлагаю вам совершенно беззастенчиво признать, что какие-то ваши качества всё-таки лежат в основе складывающейся ситуации, породившей ваш запрос. Я предлагаю активно взять ответственность за то, что ваши качества привели хотя бы к тому, что вы оказались в этой ситуации. Как минимум. Но обычно бывает и побольше.

Это конспект для себя. Вы можете никому о нём не говорить, если не захотите. Какие это качества? Если вы продвинутый профессионал, можете записать паттерны, элементы собственной культуры, какие-то системы ценностей, лежащие в основе ситуации. Как угодно, но достаточно назвать качества. Можно совсем пунктиром, можно одним-двумя предложениями. Вопрос «каковы мои качества?» — это вопрос о ваших качествах. «Не мы такие, жизнь такая» — неправильный ответ на этот вопрос.

Заключительный вопрос может оказаться трудным. У кого-то, возможно, будет взрыв мозга и возникнет мысль: «Чепуху Павел говорит». Чуть-чуть потерпите и попробуйте думать в этом направлении. Кому-то это пойдёт гладко, кому-то будет сложно. Что хорошего, полезного несут мне всю мою жизнь эти качества? И будьте честны по отношению к себе. Я верю, что качества, которые лежат в основе вашего запроса, несут вам много полезного.