Три вида тревоги

События, связанные с выступлениями и лекциями, тревожны для меня лично. Несмотря на большой опыт, это всё равно сопровождается тревогой. Я хочу поговорить о трёх видах тревоги: о тревоге перед новым, о ситуативной тревоге и о тревоге в ситуациях оценивания — например, перед контрольной, БГТ-экзаменом, зачётом или каким-то занятием, где нас оценивают.

Предупрежу, что терминология и ход мысли могут быть для вас не совсем привычными. Я практикую не только в психоэнергетическом, но и в экзистенциальном подходе, поэтому здесь будет небольшой экскурс в развитие человека и в то, как тревога зависит от родительских посланий. Родители будут присутствовать в этом разговоре, возможно, в непривычном для вас поле. Но, когда мы это знаем, мы лучше понимаем свойства наших клиентов, то, как формировался их образ себя, и это может помогать в процессе работы.

Тревога, на мой взгляд, часто бывает абсолютно естественной. Экзистенциалисты говорят, что она присуща людям, когда мы встречаемся с чем-то новым. Если тревога не нагружена дополнительными чувствами, мы можем просто её переживать. Перед нами что-то новое: переезд, выход на новую работу, встреча с новыми людьми. Мы можем волноваться о том, как всё пройдёт, как мы будем выглядеть, получится ли у нас. Но если тревога оказывается нагружена дополнительными переживаниями, переживать её бывает трудно и тяжело. Тогда возникают последствия: мы пытаемся как-то с этим справляться, можем отрезать часть переживаний, фиксироваться на чём-то, сливать это вовне.

Какие чувства могут сопровождать тревогу при встрече с новым? Например, нарциссические переживания. Если родители говорили: «Если что-то начинаешь делать, делай либо хорошо, либо никак», нам становится трудно вступать во что-то новое. Мы начинаем учиться новому, а любая новая ситуация — обучающая: мы в ней своего рода студенты. Если мы впервые эмигрируем, впервые разводимся или впервые отвозим детей в школу, мы этого раньше не делали.

Но если родители сообщали, что даже в процессе обучения новому мы не имеем права ошибаться, то при вступлении в новую ситуацию обостряется стыд. Нам мало тревоги перед новым: мы заранее стыдимся того, что у нас может не получиться, что мы будем действовать криво-косо. Одновременно переживать тревогу и стыд довольно сложно. Тревога может возбуждать и делать нас активнее, а стыд — замораживать. Мы можем чувствовать себя как самолёт, который одновременно пытается взлететь и давит на тормоз, входить в состояние сильного перенапряжения.

Если в детстве мы сталкивались с жёсткой реакцией на ошибки — разлили молоко, уронили любимую мамину вазу, сделали что-то не так, — и родитель не просто говорил: «Я расстроен» или «Это нехорошо», а неадекватно громко ругал, унижал или обижал, то встреча с новым может быть нагружена сильным страхом ошибиться. Ведь в новом мы чего-то не знаем, а значит, теоретически можем ошибиться. Страх ошибиться — это страх получить гневную, неадекватную реакцию, которую будет трудно переварить.

При травматических ситуациях встреча с новым может сопровождаться виной. В детстве мы хотим нового: едем куда-то на велосипеде, бежим, потому что интересно. Но это может привести к нежелательным последствиям: все расстроились, мы разбили коленки. Тогда во взрослом возрасте может возникать ощущение, что, если мы отдадимся чему-то новому и сделаем то, чего раньше не делали, кто-то из-за этого пострадает, будет переживать ущерб или обвинять нас. Иногда мы сами начинаем себя обвинять.

При воспитании в параноидальной семье, где родители постоянно говорили, что мир небезопасен и агрессивен, что «туда не ходи, а то что-нибудь случится», где вокруг маньяки, убийцы и всё может закончиться плохо, встреча с новым во взрослом возрасте может сопровождаться страхом перед миром и упреждающей агрессией к нему. Если мы воспринимаем мир как злобный и нападающий, в нас, конечно, поднимается упреждающая агрессия. И тогда к тревоге добавляются страх и агрессия — целый ком переживаний, с которым трудно выходить к новому.

Трудно входить во что-то новое и тогда, когда мы мало знаем себя. Сейчас подход, основанный на осознанности, помогает узнавать себя, но в целом у людей, которые мало себя знают, тревога сильнее и хуже переваривается. Когда мы знаем себя, мы понимаем свои возможности, таланты и ограничения.

Ребёнок, например, идёт на контрольную и понимает, что с математикой у него не очень. Но если он знает, за счёт каких других ресурсов может выкрутиться, у него есть опора. У учеников бывают разные навыки: подглядеть, списать, спросить товарища, подсуетиться. Если это не контрольная, а устный экзамен, можно опереться на обаяние, суметь разговорить преподавателя. Это важные жизненные навыки, которые могут пригодиться. Если мы их знаем и присваиваем, то в любой новой тревожной ситуации можем на них опираться: «Может быть, я не семи пядей во лбу, но я обаятельный человек» или «Я умею договариваться с товарищами».

Я специально возвращаюсь к детским ситуациям, но во взрослом возрасте нам точно так же нужны навыки, за счёт которых мы справляемся с трудным и делаем новое. Важно понимать и свои ограничения, чтобы не ввязываться в ситуации, которые изначально для нас неподъёмны. Нас не очень учат осознавать ограничения. Меня, возможно, тоже не очень учили. Поэтому, когда мне предлагают какую-то новую ситуацию, я могу сказать: «Да, давай», а уже войдя в неё, понять: «А как я это вообще вынесу?»

Есть специфические защитные механизмы, которыми мы пытаемся защититься от тревоги, хотя они не всегда помогают. Первая иллюзия звучит так: если сильно потревожиться сейчас, это будет залогом того, что всё пройдёт хорошо. Речь не о том, чтобы пережить своё волнение. Некоторые специально накручивают тревогу перед контрольной или важным событием: будто если хорошо «поколбаситься», то точно хорошо напишешь или справишься. В студенчестве таких людей было много, и они с подозрением смотрели на тех, кто не тревожится: «Ну-ну, получите два балла».

Но тревога отнимает много психических и физических сил, истощает. В результате человек подходит к экзамену или событию уже уставшим, с меньшим количеством ресурсов, чем у тех, кто не тревожился заранее. У меня был коллега, который говорил: «Зачем сейчас переживать о том, что будет через месяц? Накануне и попереживаю». У него на это уходило гораздо меньше сил. У него была такая способность, а я так не умела.

Вторая иллюзия состоит в том, что жизнь без катастрофичной тревоги невозможна, что нужно всё время переживать о предстоящем. Многие в этом убеждены. Если ребёнок едет в лагерь, мама может измучиться сама, измучить ребёнка и всех вокруг: «Это же лагерь, как он там будет, что там произойдёт?» Но если отдаться этой тревоге, то она так сильно помещает нас в будущее, что мы перестаём жить настоящим. Три месяца до лагеря мы живём лагерем, а не тем, что происходит сейчас. Их можно вычеркнуть из календаря, потому что тревога мешает быть здесь и сейчас. Мы всё время живём в будущем, которое обязательно представляется плохим, печальным, катастрофичным.

Поэтому это иллюзия: кажется, что мы постоянно пытаемся предотвратить катастрофу, но, если так жить, мы не живём. Мы всё время думаем о возможной катастрофе и упускаем жизнь, которая происходит сегодня.

Ещё одна распространённая иллюзия особенно заметна у людей в возрасте: им кажется, что, если заранее предвидеть всё плохое, то хорошее будет не страшно. Они в основном предвидят плохое, а когда их спрашивают, зачем они это делают, отвечают: «Так удобно. Если случится хорошее — и слава богу. А если плохое — я скажу, что была права, я предвидела». В этом есть эмоциональный бонус: «Я предвидела плохое».

Но если постоянно жить в такой парадигме, фокусируясь на плохом и катастрофичном, мы начинаем замечать прежде всего свои дефициты. Если всё время думать: «Я не справлюсь, я не справлюсь», становится трудно размышлять о том, за счёт чего мы всё-таки можем справиться. Я иногда предлагаю родителям подумать, за счёт чего их дети могли бы справиться с контрольной, лагерем или чем-то ещё. И им бывает очень трудно сказать даже простое: «Ну, в принципе, он умный мальчик». Мы совершенно не привыкли видеть в ребёнке сильные стороны; скорее замечаем пробелы, упущения, дефициты, плохое поведение. Такая тревога мешает видеть наши возможности.

Четвёртая иллюзия для меня очень личная, потому что я отчасти окружена тревожными близкими. У них есть неосознанная идея, что от тревоги можно избавиться, если всех вокруг вздрючить. Тревожный человек всё время пытается поместить свою тревогу в кого-то. Это не про то, чтобы поделиться волнением. Ему нужно вздрючить всех, и он не успокоится, пока не увидит, что вы тоже вздрючены.

Какая-нибудь мама не может успокоиться, пока не увидит, что двое взрослых детей уже нервно пакуют чемоданы и переживают, долетят ли они до Кипра. В этот момент маме становится хорошо: все тревожатся, значит, всё в порядке. На моём языке это называется помещать свою тревогу в другого.

Если пытаться возражать такой маме: «Всё нормально, мы всё предусмотрели, авиакомпания хорошая, с хорошими рейтингами», это ей не помогает. Иногда её тревогу приходится даже усиливать, потому что она никак не может вам её отдать и стихнуть. Ваше спокойствие воспринимается как беззаботность и бездумность: «Вы просто не смотрели НТВ, где рассказано, какие бывают ужасные люди, как они воруют бензин и поэтому самолёты не долетают». Неважно, что именно там рассказывают, но мама считает своим долгом донести до вас, какие страшные вещи происходят и что это может случиться с вами.

Когда кто-то пытается поместить в нас свою тревогу, приходится либо противостоять, либо заражаться ею, а потом думать, куда её нести: к терапевту или, возможно, дальше — своим детям.

Следующая иллюзия, которая мешает, особенно распространена у молодых девушек: будто нас любят и принимают за наше совершенство. Кажется, что если мы безупречно одеты, умны, закончили хороший вуз, говорим исключительно правильные и адекватные вещи, то нас полюбят за это совершенство. Такие девушки очень боятся показывать уязвимость, человечность. Поэтому любая ситуация оценивания становится для них кошмаром: нужно подготовиться, выглядеть, говорить, думать, соображать идеально.

Но любят не так. Любят не за то, что ты умный, красивый, совершенный или хорошо учился. Умных людей много, умное можно и в книжке прочитать. Любят за способность шутить, говорить, быть собой.

Ещё одна иллюзия состоит в том, что, предъявляя себя, мы как будто предъявляем всего себя целиком. Например, клиент идёт на важное собеседование: давно не было работы, очень хочется получить это место, тревога захватывает полностью. А потом он получает отказ. Те, кто ходил на собеседования, знают: отказы случаются, и часто даже чаще, чем приглашения на работу.

Умение выдерживать отказ — на собеседовании, в отношениях или где-то ещё — очень помогает справляться с тревогой. Здесь важно помнить: оценивают не всего человека, а лишь его как потенциального сотрудника именно для этой компании. Не «я плохой Вася», а «я, возможно, не подхожу этой компании». Для какой-то другой, вероятно, подхожу.

То же самое со свиданием. Конечно, тревожно, что я могу не подойти этому мужчине или он — мне. Но это не значит, что я неинтересная женщина или что со мной по-человечески что-то не так. У людей есть склонность соединять какое-то качество, навык или роль, которая сейчас оценивается, со всей собственной личностью. Иногда очень помогает это разделить.

Следующая иллюзия состоит в уверенности, что люди только и ждут, чтобы увидеть в нас негативные качества. Будто они придут и будут смотреть исключительно на то, как мы сейчас лажаемся, не находя слов, путаясь, не соблюдая тайминг. И как будто они совсем не заметят того, что мы делаем хорошо. Конечно, человек с серьёзным внутренним критиком именно так и будет думать: всё внимание направлено только на его ошибки.

Реализм, на мой взгляд, — это видеть обе стороны. Да, самолёты иногда падают, но большинство самолётов не падает. У всех людей есть недостатки, но есть и достоинства. В любом выступлении могут быть слабые места, однако в нём может быть и многое хорошее. Речь не о том, чтобы фокусироваться исключительно на достоинствах, а о более широкой реальности. Тревожные люди часто фиксируются на какой-то узкой, трагической её части — на недостатках. Но реальность многопланова, сложнее и включает разные аспекты.

Подытоживая разговор о ситуативной тревоге, скажу: у нас нет другого способа, кроме как не защищаться от неё иллюзиями, а учиться её переживать. Переживать как естественное волнение перед важным процессом, как желание понравиться, выступить лучше, добиться успеха. Или как естественную неуверенность, свои ограничения. Когда мы можем переживать всё это в объёме, нам становится легче. Защита иллюзиями в чём-то может быть успешной стратегией, но далеко не всегда, и она отнимает много сил.

Ещё немного о сепарационной тревоге. Когда мы растём, родители сначала многое делают за нас: подсказывают, учат, направляют. Постепенно мы понимаем, что что-то уже нужно делать самому, что есть вещи, которые никто за нас не решит — ни папа, ни мама, ни другие люди. И здесь возникает тревога: а вдруг я не справлюсь?

Она может обостряться, когда мать сначала очень сильно включается в жизнь ребёнка, особенно если он единственный, а затем перегружается и резко его отодвигает: «Ну-ка, давай сам. Что всё время мама тебе делает?» Если это происходит неожиданно, ребёнок не понимает, как это — самому: раньше мама всегда делала, а теперь вдруг нужно самому.

Адекватные родители обычно действуют последовательно: сначала делают что-то для ребёнка, затем учат его, потом делают вместе, а после он пробует сам. Но нередко сначала всё делают за ребёнка, потому что так удобнее и быстрее, а потом внезапно, например в шесть лет, говорят: «Давай сам». Этот момент бывает очень трудно пережить, потому что человек не знает, как именно справляться, если его не научили.

Тогда становится больше шансов столкнуться с неуспешностью, а тревога усиливается. В какой-то ситуации человеку кажется: «Все справляются, все это умеют, а я не умею и не смогу». Для него это может быть неожиданным сбросом. Иногда стыдно сказать: «Научите меня, я не умею», — например, общаться, договариваться с другими людьми. Кажется, что в определённом возрасте уже обязан это уметь: мама ведь сказала, что тебе шесть лет и пора справляться самому.

Тревога возникает и тогда, когда ребёнку предлагают задачи не по возрасту. Например, рождается младенец, а пятилетнему старшему говорят: «Ты теперь взрослый, помогай за ним ухаживать». Ребёнок обычно соглашается, потому что любит брата или сестру. Но он может не справляться со взрослыми задачами. Если на него слишком много возлагают, слишком часто требуют того, что не соответствует его возрасту, это тоже рождает тревогу.

Во взрослом возрасте человек может прийти с сильным внутренним контролёром. Он постоянно тестирует себя и окружающих: «В моём возрасте все уже это делают, а я не делаю — значит, со мной что-то не так, я плохой человек». Ему трудно понять, что у него есть индивидуальная история: на него могли слишком много возложить, но при этом не рассказать, как это делать, не научить или предъявить требования, не соответствующие возрасту.

Иногда такая задача вообще была невыполнима. Например, если шестилетнего ребёнка заставляют разыскивать пьяного отца, вытаскивать его откуда-то и тащить домой. Отец сопротивляется, матерится, всё это тяжело. Ребёнок не может справиться, впадает в отчаяние, ему становится страшно. И тогда почти любая задача впоследствии может казаться сложной, страшной и непосильной.

Сепарационная тревога может проявляться и тогда, когда наши попытки быть отдельными вызывали у матери обиду, ярость или тревогу. Ребёнок говорит: «Мама, я хочу попробовать сам, хочу пойти туда, поехать сюда», — а мама напрягается, тревожится или даже приходит в ярость: как это ты хочешь быть отдельным?

Бывают конституционально тревожные люди. На мой взгляд, если тревога заложена в конституции, терапия будет более длительной. Невозможно просто изъять её из структуры характера, не рискуя обрушить всё это здание. Поэтому я за более экологичное отношение к тревоге: за её признание, понимание того, с чем она связана — с какими структурами, установками, интроектами, опытом клиента, его прежними способами приспособления.

Мне ближе постепенные изменения. В каком-то смысле человеку нужно даже научиться жить со своей тревогой — жить более приспособленно и адекватно в её присутствии.

Конечно, родители рассказывают детям об осторожности: не садиться в чужую машину, не разговаривать с незнакомыми людьми. Мы открываем сайты, читаем: «Пропал ребёнок, помогите найти», — и тревога действительно привносится иногда даже больше, чем человек сам её производит. Но детям важно объяснять, как действовать в тех или иных ситуациях. У Петрановской есть книга «Что делать, если…» — она написана для детей, и там многое расписано. В этом смысле тревога может быть дефицитом информации.

Проблема возникает, когда родителя «клинит» гораздо сильнее, чем ребёнка. Тогда родитель пытается передать ему свою тревогу. Дети любят родителей и, конечно, берут её. При этом здравомыслие необходимо. Например, в машине нужно пристёгиваться — это просто must have.

Я сама терпеть не могу пристёгиваться, но меня отдрессировали в Америке. Там водитель просто не трогается с места, пока все пассажиры не пристегнуты. Он говорит: «Я вас не повезу, я не хочу отвечать за вашу жизнь». Когда живёшь в государстве, где такие правила — must have и их никто не обсуждает, это постепенно становится нормой. А у нас часто говорят: «Я хороший водитель, зачем пристёгиваться?» В девяностые даже считалось, что пристегнуться — это как-то не круто, будто ты слабусишка.

Многие люди пользуются диссоциацией как механизмом защиты, но плата за неё непременно приходит.