Ситуация человека и практики развития

Поскольку есть презентация, если мы не подключимся, я готов ее разослать, чтобы она у вас была. Хорошо, давайте начнем.

Друзья, заявленная тема сформулирована так: «Ситуация человека и практики развития». Она хороша тем, что у человека всегда есть какая-то ситуация, и о ней всегда можно говорить во временной развертке: понимать, что происходит в данной точке времени, отличать ее от того, что было раньше, видеть изменения.

Я хотел бы начать именно с этого. Уже много лет я развиваю представление о том, что к любым сюжетам в бизнесе стоит подходить не только из технологического контура, не только из темы эволюции технологий, а прежде всего из темы того, что происходит с человеком. Как меняется его бытийная ситуация, как он ее осознает, потому что это, на мой взгляд, накладывает неизгладимый отпечаток на все, что мы делаем в бизнесе, и на все, что происходит с нами.

Давайте начнем с небольшой активности. Объединитесь в тройки, прямо как сидите, и обсудите изменения, которые произошли с вами, возможно, происходят с вашими родителями и родственниками на протяжении вашей жизни, — те изменения, которые происходят у вас на глазах.

Я буду говорить о нескольких линиях размышлений, над которыми в последнее время приходится выступать, говорить, медитировать. Буду делать остановки и в эти моменты с удовольствием попрошу вас включаться.

Костя уже сказал, что я много работаю с организациями: наверное, 80–90 процентов рабочего времени — с разного рода компаниями. И мне действительно удается работать от «Газпром нефти» и Центрального банка до совсем небольших компаний. Если символизировать то, что мы делаем, то это возможность помочь взрослым дядям ослабить узел галстука, а лучше вообще его снять. Сделать так, чтобы в организациях появлялось живое.

Я часто использую метафору «мертвой воды» и «живой воды». Если вспомнить русские народные сказки, нужны и та, и другая. Меня в детстве удивляло: зачем мертвая, почему бы не побрызгать сразу живой? Но функция мертвой воды в том, чтобы разрубленное тело богатыря восстановилось, склеилось. А живая вода позволяет ему дышать.

Мне кажется, это очень важно и для организаций. Много лет я создавал в них процессы, структуры, регламенты — и это все мертвая вода. Но живая вода организации — это люди, коммуникации, смыслы. Последние, по крайней мере, десять лет я много работаю именно с этой темой. Нам удается оживлять процесс коммуникации, например, в Центральном банке, когда объемные действия, начиная с действий председателя, становятся понятнее и яснее прокоммуницированы всем людям в организации. Удается сделать заметными людей, которых организация по каким-то причинам не замечала, ответить на вопросы, остававшиеся без ответа. Такой живой процесс взаимодействия — наверное, главное, чем мы занимаемся.

Иногда я ощущаю себя человеком, который помогает объехать на трассе росток, пробившийся на разделительной линии. А иногда, что Наташу всегда коробит, определяю себя как проктолога через букву «А» — то есть праксолога, человека, который занимается практиками. В этом смысле приходится глубоко копаться и в своем, и в организационном. Иногда удается быть мудрым праксологом — почти магистром Йодой.

Если говорить чуть более официально, то около двадцати лет я работаю как тренер-консультант, владею несколькими компаниями — оценочными, тренинговыми и другими. В последнее время много связан с Высшей школой экономики: преподаю, участвую в разного рода работе.

Понятно, что современный мир меняется быстрее: за одну жизнь мы проживаем несколько жизней. Мне нравится образ дезинтеграции. Один из людей, с которыми мне довелось работать, Ицхак Адизес, говорил: «Люди и организации разваливаются каждый день». Это абсолютно так: распадаются организации, разбегаются люди.

Я люблю полушутливое определение менеджмента: менеджмент — это наука, или, может быть, даже искусство, о том, как синхронизировать разные объекты, движущиеся с разными скоростями и в разных направлениях. Менеджмент всегда про синхронизацию, всегда про интеграцию. Поэтому преодоление дезинтеграции, которая неизбежно происходит вследствие роста энтропии, — одна из ключевых задач современных помогающих профессий, практик менеджмента и так далее.

Дезинтеграция — часть реальности современного мира. Когда на вопрос «Как дела?» я отвечаю: «У меня все отлично», мне хочется, чтобы кто-то посмотрел мне в глаза и сказал: «Скажи правду». Это тоже вполне понятная история.

«Обжизнить» — мой самодельный термин о том, что жизнь и бизнес переплетаются настолько, что уже непонятно, где заканчивается одно и начинается другое. Сегодня мы живем в мире, в котором люди действительно умирают на работе. В любой стране — в Японии, США, России — зафиксированы смерти на работе: от переутомления, от ситуации, когда человек принимает на себя массу задач, не отслеживая собственного здоровья, готовности, без заботы о себе. А эта забота явно становится одной из важнейших задач.

Все это — из серии обессмысливания. Вспоминается фраза из коучинговой сессии с топ-менеджером крупной компании: «Ну могу я задержаться на работе на несколько часов, могу сделать еще одно усилие. Ну станет мой владелец или акционер чуть богаче — и для чего? Для чего эти пожертвованные часы, отнятые у семьи, у близких, у самого себя?» Это не то, что мотивирует, не то, ради чего мы работаем.

Мне кажется, что в тотальном оцифровывании управления, в этой тотальной опоре на KPI заложена бомба замедленного действия. Она уже дает о себе знать и будет проявляться еще много лет. У нас есть цели-цифры, но нет целей-смыслов.

Профессии традиционно были династическими: шахтеры, машиностроители, люди, которые работали на одном заводе в третьем-четвертом поколении. Сейчас в тех же регионах предприятия, с одной стороны, испытывают кризис: дети уже не готовы идти туда только потому, что там работали их родители. С другой стороны, вариативность создает напряжение для самого человека: ты выбираешь. Выбираешь профессию, национальность, пол, многое другое.

Некоторые из этих формулировок звучат напряженно, но мы знаем людей, которые открыто говорят: «Я выбираю. Я строю свою траекторию, меняю образ жизни, вплоть до смены религии моих отцов, определяю свою идентичность в сообществах, в которых живу».

Современный человек очень ориентирован на внешний мир и сильно зависит от технологий. Здесь есть известная ошибка в работе с будущим — технооптимизм. Мы часто верим, что следующее поколение технологий что-то нам даст: радикально увеличит продолжительность жизни, изменит образ жизни.

На одном из моих опенов выступал методолог и сказал: «Вы никогда не задумывались, что мы все живем в чьей-то мечте?» То, о чем мечтали наши отцы, деды, мыслители, уже стало реальностью. Была надежда, что появится возможность освоить земли, полететь в космос, разработать лекарство от болезней. Но следующее поколение все равно найдет возможность быть несчастным.

Люди живут в сбывшейся мечте предков, среди реализованных технологий перемещения в пространстве, изменения состояния здоровья, множества показателей качества жизни. Но это не решает кардинальных, экзистенциальных проблем человека. С одной стороны, у него остается возможность быть несчастным. С другой — люди по-прежнему технооптимистичны. Исследования современного человечества показывают, что мы просто делаем ставку на другие технологии: наши дети будут жить в нашей мечте, их дети — в их мечте. Но избыточная надежда на то, что очередное поколение технологий даст человеку радикально новое качество жизни, постоянно присутствует как ожидание и постоянно не оправдывается как факт.

Недавно в популярном журнале мне попался обзор о том, что произошло с человеком за последние сто лет. Формула была такая: выше, толще, слабее. Думаю, мы согласимся: человечество растет, человечество толстеет, люди становятся слабее. Это подтверждает целый ряд исследований.

Еще один важный тренд — живое и ранимое признание уязвимости. Мне кажется, что тридцать-сорок лет назад преобладало представление о человеке как о тотально успешном, демонстрирующем оптимизм. Но последние двадцать лет все активнее звучит тема признания уязвимости, причем в широком общественном поле, а не только в теоретических сообществах.

Я не случайно вспоминаю Брене Браун. Если вы не видели, посмотрите ее выступления на TED. Для меня она один из главных голосов темы уязвимости. Она много говорит о том, как, признавая собственную уязвимость, мы становимся более принимающими себя целостного. Возможность быть слабым, возможность этим делиться, понимание того, что даже лидер — тот самый, который еще недавно должен был быть человеком с железными яйцами, — принципиально уязвимы, сегодня становятся крайне важными.

Мы все чаще выходим в зоны, где у нас нет ответа внутри сугубо традиционной рационалистики. Это истории, когда та же Черниговская говорит, что сознание не есть функция мозга, и возникают вопросы: где живет сознание, где мы можем существенно влиять на генетику и кто дал нам право делать те или иные вещи в этом мире? Зона соприкосновения с Творцом становится очень важной.

Иногда подобные размышления могут звучать частично апокалиптически. Но у человека огромный потенциал адаптации и пластичности. Мы думаем: как новое поколение справится с этими технологиями? Коллеги, оно справляется. Оно находит новые варианты интеграции, у него происходит новая сборка. В этом смысле, мне кажется, все в порядке.

Кто-то недавно откликнулся на один из моих постов в Facebook хорошей шуткой: «В конце концов все будет хорошо. Если у вас не все хорошо, то это просто еще не конец». В этом есть смысл. С одной стороны, нагрузка на человека катастрофически возрастает, он неизбежно переживает разного рода разрывы. С другой стороны, именно на нем лежит повышенная задача интегрировать мир во всех его разрывах — персональных и цивилизационных.

Каждый из нас сталкивается с гамлетовским вопросом о расколе, развале мира. И, пожалуй, страшнее всего то, что именно мы должны его восстановить. Главная идея ситуации человека для меня звучит так: возрастает нагрузка на то, что ты должен проинтегрировать в своем мире, на вопросы, на которые ты в пределе должен дать собственную версию ответа.

Что имеет смысл? Чему присущ статус бытийности? На что ты, по сути, делаешь ставку? Как выбираешь жить в этом разбегающемся, разваливающемся, постоянно дезинтегрирующемся мире? Думаю, кто-то узнал себя в том или ином моменте этого разговора.

Можно поспорить, высказать свое мнение, согласиться или поддержать. Мы как раз обсуждали тренд на создание технотерапевтов, на набор технологий. В свое время, особенно в 1970-е годы, был очень силен импульс все стандартизировать, все прописать — и для живого почти не оставалось места. Это полярность протоколов.

Я тоже вижу эту растяжку: с одной стороны — технологии, почти буквально лемовские, с другой — протест и манифестация живого, которое прорастает через все поры, через бетон и асфальт. Я не случайно приводил образ Славы Полунина. Для меня он — метафора живого, которое взрывает неживое. Мы с Наташей были у Славы на мельнице в прошлом году. Извините те, кто уже это от меня слышал, но мельница — самое креативное место в мире, правда, поверьте.

Практики развития — это процесс соучастия в замысле, определенная реализация предназначения. Когда ты практикуешь, ты точнее понимаешь, что практикуешь то, что нужно, начинаешь раскрывать то, к чему рожден. Для меня важно, что практика имеет вертикальное измерение; об этом я сегодня еще скажу. Практики бывают и персональными — условно говоря, на коврике, — и организационными, когда практикует сама организация.

Я искренне уверен: лучший способ, чтобы сотрудник начал практиковать, — когда начинает практиковать руководитель. Не обязательно ровно то же самое и не всегда на сто процентов те же вещи, но важно само движение. Ты знаешь, что твой шеф читает, видишь, как он обсуждает прочитанное и использует это в работе, — и втягиваешься в чтение. Сначала читаешь то же, что и шеф, а потом что-то другое.

Коллеги, я уже лет пять, наверное, повторяю и рад, что это понемногу прорастает в сообществе обучения и развития, среди деятелей тренингов и девелопмента: практики развития все чаще обсуждаются в корпоративном горизонте. Что и как мы практикуем в компаниях, что и как практикуем в организационном контуре?

Быть живым — для меня очень важный момент. Каждый раз, когда чувствуешь, что начинаешь коснеть, бронзоветь, покрываться плесенью уже ставших форм, важно взрывать эту ситуацию в самом себе, давать себе другую полоску света, находить новые, как Хайдеггер сказал бы, просветы бытия.

Практики себя — это идея «начни с себя», о которой говорил Мишель Фуко. Практики себя — то, посредством чего люди стремятся преобразовать себя, превратить свою жизнь в произведение. Я иногда предлагаю людям, работающим с собой, такой вопрос: как вы могли бы относиться к своей жизни как к произведению? Что такое жизнь как произведение, жизнь как авторство? Что бы это значило по отношению к жизни в целом?

Сергей Хоружий — известный физик, математик, переводчик «Улисса», человек, много занимавшийся гуманитарными исследованиями, в том числе исихазмом и традицией исихазма, — говорит о том, что практики, или практикование, дают возможность двинуться к некоему максимуму человека, к максимуму возможных трансформаций и модусов человеческого существования.

Один из вариантов приземления этой мысли — практики интегральной жизни. Думаю, многие знакомы с именем Кена Уилбера. Он говорит, что есть четыре блока практик, с которыми стоит работать. Это очень похоже на то, как Кови в «Семи навыках» говорит о необходимости «точить пилу» в четырех сферах. Кови не обсуждает тему тени, здесь у него немного другой подход, но тело, ум и дух, по сути, — все это у него есть. Если говорить о том, где мы практикуем, то понятно, что именно в этих сферах.

Мне кажется очень перспективным исследование темы тени. В последнее время здесь появляется поле и для нашего с вами брата. Тема уже понемногу прописывается в корпоративной логике развития руководителей, например через понятие деструкторов. Одна из компаний, с которой я связан, представляет в России Боба Хогана. Боб Хоган — один из наиболее известных сегодня исследователей, диагностов и авторов личностных опросников. В свое время он впервые ввел в психометрику представление о деструкторах: о том, что их можно определять, прогнозировать и с ними работать.

Через Хогана, Уилбера и многих других понятие тени входит в бизнес-практику. Я не буду сейчас уходить в юнговскую традицию, более классическую, аналитическую и психологическую. Важно, что бизнес эту тему принял, взял и начал использовать. Исследование тени, разных аспектов нарциссизма у лидеров и так далее становится важным.

На фотографии я со своими ножами, а рядом — цитата Мигеля де Унамуно, баскского поэта, которого я очень люблю: «Ища поддержки у края земли, я прикасаюсь к памятному детству. Пока оно со мною по соседству, мой путь не потеряется во мгле».

Не взрослеть — это ловушка, и мы это видели в «Питере Пэне». Когда мы ходили по мельнице Полунина, на дорожке была такая надпись. Я тогда не знал, что это из «Питера Пэна», и меня словно током ударило. Взрослеть, наверное, надо, это важно. Но важно и удерживать рядом с собой маленького себя, уметь вести с собой диалог, выстраивать эту внутреннюю работу. Очень часто в коучинге нам с клиентами удается оттуда зачерпнуть много энергии: может быть, без психоаналитической археологии, но найти ту мечту, тот свет, ту подлинность, с которой можно работать дальше.

Поскольку тема живого для меня одна из важнейших, я часто работаю через методологию живой организации. У нее есть свои адепты, и некоторые вполне бизнесовые, вплоть до того же Лалу. Уверен, вы читали или прочитаете книгу о бирюзовых организациях. Прошлый год в российском бизнес-сообществе точно прошел под знаком этой книги: ее критиковали, обсуждали, пытались некритично немедленно построить бирюзовую организацию.

Было много странных и страшных историй, когда организации, если говорить языком спиральной динамики, красные-красные, то есть силовые, боевые, пытались завтра построить бирюзовую организацию и отдавали приказ ее построить. Можно представить ужас, который происходил дальше. К сожалению, находились наши с вами братья и сестры, которые тут же подписывались: «Да-да, конечно, бирюзовая организация».

Но это ни в коем случае не убивает саму тему живого, понимание того, что организация живет не только как механическая система. Важно постепенно проращивать органический язык, органическое ощущение мира, представление о том, что любой компании нужно время, нужна мудрость; она накапливается, совершаются ошибки и так далее.

Я приводил пример объявления Шеклтона. Может быть, вы помните этого великого полярного путешественника. Его экспедиция с 1914 по 1917 год больше трех лет была зажата льдами в Антарктике и выбиралась оттуда. Это было, наверное, одно из самых тяжелых путешествий: все 27 человек, оказавшиеся на корабле во льдах, выбрались и остались живы. Почитайте о Шеклтоне.

Когда он набирал людей, объявление звучало примерно так: «Требуются мужчины в опасное путешествие. Лютые холода. Успешное возвращение не гарантировано. В случае успеха — честь и признание». Откликнулось пять тысяч человек. Посмотрите, как часто мы в бизнесе описываем профиль компетенций, требования к языку и чему-то еще, но ничего не говорим о том, в какую организацию зовем людей. Что они должны почувствовать, читая объявление о вакансии?

Я знаю по пальцам одной руки компании в России, которые пытаются в коммуникациях о новых позициях хоть как-то затронуть тему корпоративных ценностей — прямо в объявлении, прямо в тексте. Обычно они получают другое качество отклика. Почему, коммуницируя наружу, мы так мало говорим о том, ради чего мы в этом мире, какие люди нам нужны, кто для нас свои, а кто не свои?

Еще одна моя любимая тема — смысл организации пространства. Я искренне уверен, что пространство во многом определяет, какие процессы в нем происходят. Классический пример — организация парт и посадки в школе. На заре авторской педагогики, в 90-е годы, одного педагога-новатора спросили, какое одно простое действие позволило бы увеличить гуманизм в отечественных школах. Он ответил: поставьте в туалете перегородки между дырками в полу и дайте ребенку возможность закрыться изнутри. Тогда он будет гораздо меньше невротизирован.

У меня была хорошая школа, но с первого по десятый класс — тогда учились десять классов — мальчики ходили в одну сторону, девочки в другую, а там были дырка в полу, дырка в полу, дырка в полу. Никаких перегородок. Как чувствует себя ребенок, когда при любом содержании образования он оказывается в такой ситуации рядом с первоклассником или десятиклассником, со всем своим интимным делом? То, как организовано пространство, очень многое определяет.

Если уж вспоминать Полунина, то его мельница — настоящая лаборатория счастья. Это пространство, в котором можно экспериментировать. На территории в несколько гектаров у него около двадцати мастерских. Постоянных мастеров там нет, но есть все оборудование для слесарки, столярки и так далее. Приезжает группа — и вы можете идти, делать и строить в этом пространстве что угодно.

Там есть старая мельница, речка, по которой плавает кровать. Полунин говорит: «Когда мне нужно вдохновение, я просто ложусь на эту кровать и плыву по реке». В лесу проложено сорок километров кабеля. Он говорит: если я иду в лес — а там настоящий лес — и мне нужно, чтобы здесь был свет, а здесь звук, то здесь будет звук, а здесь свет. Это вещи, которые позволяют делать с пространством что угодно, сохраняя его живым, трогательным и деликатным, но в то же время по-настоящему обживая его.

Из практик жизни, о которых я говорил, важна высокая планка притязаний. Мне кажется достойной сама тема — держать планку высоко и многого хотеть. Я восхищаюсь, когда планкой действия моих коллег или друзей становится, например, то, что сделали томичи, придумавшие «Бессмертный полк». В 2012 году в Томске было шесть тысяч человек, в 2015-м — уже весь мир и двенадцать миллионов человек. Три конкретных парня начали «Бессмертный полк». До 2015 года, слава богу, рядом не было никакого административного ресурса. Потом он включился и испортил половину истории, но ребята все равно продолжают делать «Бессмертный полк», потому что считают это своим долгом перед отцами и дедами.

Или два новосибирских студента, придумавшие «Тотальный диктант». Это крутая штука, и ее можно делать. Совсем недавно мы во второй раз провели мероприятие вместе с Сашей Кравцовым, которое называется «Бизнес-романтики». Это сто первых лиц среднего бизнеса, которые что-то делают в этой стране, которым что-то нужно, которые преображают мир вокруг себя, меняют сюжет хотя бы для ста своих работников. Это сильная история.

Или конкретный парень, второй в стране производитель дикоросов, в частности кедровых орехов. Я спросил его: «Как ты вообще к этому пришел?» Он ответил: «Я однажды понял, что в мире кедровые орехи, девяносто процентов которых произрастает в России, воспринимаются как китайский товар. Китайцы приезжают к нам в Сибирь, скупают урожай, переупаковывают, брендируют — и по всему миру это китайский товар. Я понял, что с этим не согласен». Сегодня он один из лучших российских производителей кедровых орехов для мировых рынков.

Все это — про удержание планки. Есть вещи в стране и в мире, которыми стоит заниматься, и не нужно снижать планку до исключительно уровня сада и огорода. Хотя даже сад и огород могут быть большим проектом.

Бизнес тоже может быть практикой. Когда-то меня очень впечатлила формулировка Марка Пальчика: «Бизнес как духовная практика». Мне кажется, это правда. В 90-е годы я научился уважать своих клиентов. Ты весь такой из московского университета, приходишь и начинаешь рассуждать: что знают эти ребята с семью классами образования? А потом понимаешь: может быть, они знают меньше, но делают в разы больше тебя. Они могут сделать сто подходов к снаряду — к телефонной трубке или к чему-то еще, — а ты уже на десятом заканчиваешь.

Важно понять, что бизнес тоже может быть практикой. Нужно только помочь практиковать в бизнесе то, что ведет вверх, а не вниз. Даже в непростой ситуации можно продолжать расти и двигаться вперед, делать это осмысленно, с внутренним драйвом.

Дальше — выход за рамки себя, в социум, к людям. Потребность делиться и инвестировать — крайне важная история. На слайде два храма. Один находится в Антарктиде, на станции Беллинсгаузен: это самый южный храм Русской Православной Церкви. Мы были в Антарктиде два года назад, и, когда подходишь на корабле к российской полярной станции, знаешь только, что там есть русская полярная станция. А первое, что тебя встречает, — звон колоколов. У нас это было еще на причале: мы просто были в шоке. Это была экспедиция Саши Кравцова.

Другой храм находится между Томском и Новосибирском. Это точные копии: храмы изначально изготавливались алтайскими умельцами. И вот эти люди, кроме того что что-то продают, еще и ставят храмы. Так они понимают идею служения: делиться, инвестировать. Они говорят, что это непростая история: при каждой установке храма что-то горит, происходят какие-то форс-мажоры. Но после этого есть чувство, что живешь не зря.

Чуть ли не каждый второй интересный социально ориентированный бизнесмен сегодня начинает делать что-то на уровне образовательных программ. Мы знаем, наверное, десяток таких людей по стране, а может быть, и больше. Они абсолютно безвозмездно вкладывают личное время в развитие предпринимательства: рассказывают, обучают. Один человек говорил: когда он начал этим заниматься десять лет назад, это были чистые затраты. Но потом все стало возвращаться — деловыми партнерами, звонками, предложениями поддержки. Например: «Хорошее дело делаете, давайте мы вам здание дадим». И он понял, что эти вещи возвращаются.

Инвестиции в образование, в программы, школы, разного рода активности, которые мы делаем не ради заработка, — это одна из тех вещей, которые к нам возвращаются. Сюда же относится строительство, создание новых пространств, событий, сообществ. Один из моих больших проектов — всякие пиры, которые я делаю. Надеюсь, коллеги, многие уже бывали и еще будут. Мы начали делать региональные версии: в марте 2017 года провели Сибирский пир, и это тоже оказалось очень удачно.

Идея в том, чтобы дать людям из разных сообществ возможность обмениваться опытом. Чтобы коучи интенсивно общались с фасилитаторами, они вместе — с тренерами по продажам, а все вместе — с первыми лицами компаний. Такое большое пространство действительно живет и оказывается вполне эффективным.

Что можно делать, чтобы оживлять компанию? Строить систему обратной связи. Например, организовывать живое 360: не бумажное, не бланковое, а когда восемь человек садятся в круг и каждый дает обратную связь каждому. Есть специальные процедуры, и вдруг оказывается, что это настоящая революция разговоров в компании.

Мы начинаем благодарить друг друга, учимся это делать. Я уже приводил этот пример: «Фабрика Окон» Артема Агабекова — одна из моих любимых компаний. Когда в компании появляется много практик благодарности, меняется человеческая коммуникация. Особенно когда первое лицо выходит и говорит от себя — не про линию партии, не про стратегию, а своими словами.

В реальной компании это может стать коммуникативной революцией: люди начинают обмениваться страхами и опасениями. Первое лицо выходит и начинает с простого: «Коллеги, я очень переживаю по такому-то поводу». Это нормальный вариант. Человек разрешил себе делиться переживаниями, разрешил себе говорить об этом. Галстуки сразу поползли, появилось доверие, стало теплее.

Дальше — согласование как ценность. В компании уже мало просто соприкоснуться: нужно учиться взаимодействовать в обе стороны, чувствовать друг друга, условно говоря, трогать, обнимать. Думаю, понятно, о чем речь.

Есть несколько вещей, которые позволяют быть и оставаться живыми. Важно, чтобы первое лицо разрешало себе это в компании: путешествовать, реализовывать детские мечты, развивать эмоциональный интеллект, обращаться к терапии. Важно строить горизонтальные компании, передавать часть решений от вертикального управления саморазвивающимся командам. Важно чувствовать, что ты не один, что есть разные стейкхолдеры, взаимодействовать с ними и вовлекать их в то, что вы делаете.

Отдельно прокомментирую создание иммунной системы компании. Над темой diversity у нас иногда посмеиваются: мол, по разнарядке в международных компаниях собираются разные люди. Возможно, в таком виде это иногда и вызывает иронию. Но я абсолютно уверен: иммунитет компании повышается, когда она учится взаимодействовать с разными людьми, разными партнерами, стейкхолдерами, клиентами; учится их видеть, обслуживать и выстраивать с ними контакты.

Какие-то корпоративные практики есть и в одной из моих компаний: ежегодный тренинг детей, корпоративные экспедиции, в которых компания участвует почти полным составом. На фотографии внизу мы в Грузии. Это просто пример того, как мы себя оживляем, поддерживаем энергию. Это наш способ жить.

Несколько гипотез о том, куда эволюционируют практики развития. Сейчас много говорят про смысл и про счастье. Я бы говорил именно про «и», потому что бывают осмысленные бизнесы, которые настолько следуют своей миссии, что перестают замечать конкретных людей. Поэтому бизнес со смыслом и с человеческим лицом — это, наверное, то, куда мы эволюционируем и где учимся искать баланс.

Это баланс предназначения и счастья в моменте. Это понимание, что, если не начнешь ты, не начнут другие. Для меня внутренний императив — «убого никого, кроме нас». Это баланс окаянства и скромности: с одной стороны, окаянство браться за большие задачи, с другой — скромность не приписывать себе успехи. Понимание, что тебя что-то ведет, что это говорит через тебя, что это не ты сказал, а сказалось через тебя.

И еще — баланс миссионерства и частной жизни. Это тоже очень интересный пункт.