Клиническая и развитийная парадигмы в Гештальт-подходе

Я рад, что в очередной раз, как уже бывает регулярно, то, о чем я думаю во время интенсива, откликается в темах других разговоров. Вчера после ужина мы гуляли и общались с Леонидом Леонидовичем и говорили ровно о том, о чем я готовился рассказывать вам. Это мне потом еще и приснилось ночью: я во сне додумывал лекцию.

С одной стороны, у меня нет для вас ничего нового. И это, на мой взгляд, одновременно хорошие и дружные новости. Не так много нового под луной я обнаруживаю в последнее время: все как-то повторяется. Все важнейшее в жизни людей напоминает то, о чем я читал в книгах — новых, старых, совсем старых. В общем, жизнь людей, если смотреть по-крупному, довольно однообразна. А мы профессионально занимаемся жизнью людей.

Тема лекции — «Жизнь на границе» или даже «Жизнь границей». Подтема — «Клиническая и развивающая парадигма гештальт-подхода». Я придумал это название, а потом вспомнил, что так же называлась книга Лоры Перлс. Эту книгу мне подарила Тина Фанвайк, приезжавшая на интенсив. Но я подумал: ну ничего, есть Лора, и мы тоже иногда выдумываем одинаковые мысли. Поэтому решил оставить название.

Рождение этой темы связано с тем, что мы проживаем важный период развития гештальт-сообщества: как сообщества Восточно-Европейского гештальт-института, как постсоветского гештальта и, в общем, как гештальта в мире. Мы продолжаем обнаруживать свое место в системе помогающих профессий. Вчера с Леонидом Леонидовичем мы обсуждали, как относиться к тому, что одни коллеги идентифицируют нас как гештальт-психотерапию, а другие предпочитают говорить о гештальт-подходе. Как нам называться?

Модели, лежащие в основе клинической и развивающей парадигм, достаточно различны. Мироощущение людей, которые больше ассоциируются с клинической моделью, отличается от мироощущения тех, кто видит себя в развивающей модели. Об этих границах и о месте современного гештальтиста между такими полярными точками зрения мне и хотелось бы поговорить.

Вчера в дискуссиях мы в очередной раз вспоминали Соломона Фридландера, который говорил о точке зеро и о том, что все события человеческой жизни можно рассматривать в полярностях. Дело профессионала и ответственного человека — скорее обнаружить свое место между полюсами, нежели выбрать один из них. Такое видение нам близко. Уже само рассмотрение методологически значимых аспектов профессиональной деятельности в полярностях полезно: мы начинаем точнее видеть контуры проблем и задач, стоящих перед нами. А дальше можно двигаться и к каким-то действиям.

Я буду говорить в той последовательности, в какой у меня складывались записи. Лекция свежая: я не писал ее как текст, а просто думал и записывал свои соображения. Первая полярность, о которой я думаю, — оценочность и безоценочность в суждениях.

Безоценочность в суждениях для философски настроенного человека выглядит высокой ценностью. Я знаю это с юности. Потому что в поле безоценочности могут развернуться процессы оценивания другого человека. Я сейчас говорю о внутренней картине мира профессионала, не просто человека, а того, кто собирается работать с людьми и для людей. Мы — профессиональное сообщество, и формат этой лекции профессиональный.

Если у меня внутри есть некоторый объем безоценочности, я могу видеть, как происходит оценивание у другого человека. Более того, в поле моей безоценочности человек может замечать, как именно у него устроена система оценивания. А это важно для развивающей парадигмы. Если же я умею оценивать и знаю, что умею, это порождает совершенно другой ответ: уважение, доверие, возможно, некоторую зависимость и ожидание, что я, умея оценивать, смогу распорядиться диагнозом в интересах потенциального клиента. Последствия здесь совершенно разные.

Можно ли сочетать диагностический, оценивающий потенциал и безоценочность? Наверное, можно, но, думаю, не в очень большой степени. Вчера мы с Леонидом Леонидовичем говорили о том, можно ли отделить метод от специалиста. Это серьезный и интересный вопрос. Если бы метод можно было отделить от специалиста, это было бы очень удобно: мы могли бы упаковать его, показать другим людям, и это давало бы каждому надежду: я тоже могу научиться, потому что понимаю — делай раз, делай два, делай три. Если я смогу делать так же, как Третьяк, Павлов или кто-то еще, значит, я смогу продвинуться.

Но, с другой стороны, мы знаем, что все люди разные. Мы не очень верим, что можно делать все именно так, как делает Третьяк или кто угодно другой. Нет, можно делать по-своему. Однако это порождает большую тревогу: а как же я? Может быть, нет такого пути, который принадлежит мне? Может быть, нужно найти путь, который кто-то прошел прежде меня, повторить его — и в этом состоит единственное научение?

Мне кажется, что природно человек по жизни учится скорее оценочности в суждениях. Умными обычно считают тех, чьи оценки точнее. Оценочность для меня соответствует уровню ума, а безоценочность всегда попадает как минимум в категорию мудрости, а в некоторых религиях является основанием. В философских построениях безоценочность тоже присутствует среди базовых принципов. Я предлагаю вам посмотреть на эту полярность: что дают нам, профессионалам, оценочность и безоценочность и как они воплощены в вас. Полезно обращать на это внимание и спрашивать себя: вот я обнаруживаю себя в таком диапазоне — что мне это дает?

Вторая полярность касается того, кого мы считаем более активной стороной в системе консультационных, терапевтических и развивающих мероприятий. Кому принадлежит активность? Это тоже очень важный вопрос. Вчера мы говорили о феноменах госпитализма и зависимости, о том, что подчеркнуто медицинская модель психотерапии, превращающаяся в психофармакотерапию малой психиатрии, безусловно важна и полезна в определенных случаях. Но во многих случаях она оказывается контрпродуктивной по отношению к системе клиента. Если я активнее клиента, каким образом это поможет ему стать самостоятельнее, отделиться, выделить себя из мира и научиться?

В педагогике и развивающих практиках есть представление, которое называется уменьшением управленческого воздействия. Оно лежит в основе развивающих моделей. Идея очень простая: чем меньше специалист участвует в жизни клиента, тем больше возможностей получает система клиента для собственного развития. Задача развивающей модели — определить предел минимального вмешательства в систему клиента, то есть такую минимальную дозу, которой будет достаточно, чтобы система клиента ценила эту поддержку. В клинической модели, конечно, происходит иначе.

Мне знаком образ из акушерской практики. Первый мой диплом — сельского акушера, и однажды, в шестнадцать или семнадцать лет, я принимал роды у соседки по лестничной клетке. Это было сильное событие для меня, молодого человека, и все прошло замечательно. Если вам доводилось с этим сталкиваться, вы знаете, насколько это волнительное дело. Тогда я мало задумывался о философском значении происходящего, но позже привык к мысли: если все идет хорошо, природно, акушерке, по-честному, не нужно делать очень многого. Нужно подготовить пространство, иметь чистые руки, успокаивать и быть рядом, пока происходят естественные события.

Иначе обстоит дело, когда что-то идет не так, когда возникает патологическая ситуация или осложненные роды. Именно потому, что это иногда происходит — в пяти-десяти процентах случаев, — я лично, по-человечески и профессионально, не очень поддерживаю идею домашних родов. В эти пять-десять процентов все может пойти совсем не так: можно потерять и маму, и ребенка. Ради этих случаев, я считаю, стоит поместить человека в специализированное медицинское учреждение, чтобы ничего не делать, пока все идет нормально. Мы надеемся, что в девяноста процентах случаев все произойдет само собой хорошо. Но если что-то идет не так, включается другая модель.

Такая пропорция сейчас кажется мне подходящей и для клинической, и для развивающей парадигмы гештальт-подхода. Восемьдесят-девяносто процентов работы, я полагаю, следует передать системе клиента. И это активный акт передачи, потому что клиентская система, возможно, не будет рада принять ответственность за эту тяжелую работу. О том, какую именно работу, мы поговорим чуть дальше. Пять-десять процентов стоит оставить для клинической модели — в тех случаях, когда самоподдержки системы клиента недостаточно. Таково мое нынешнее мнение.

У клинического и развивающего подходов в гештальт-модели есть свои прародители. Совершенно ясно, что психоаналитически обученные Фриц Перлз и Исаадор Фром были главными представителями клинической модели. Они всю жизнь сохраняли понимание отдельности человека, структуры личности, пользовались этим подходом и тем самым брали на себя диагностическую роль по отношению к системе клиента. Конечно, отдельно существовала система интервенций. Но медицинское, активностное отношение и аналитическая деятельность по поводу ситуации в системе клиента — этот психоаналитический, клинический взгляд — безусловно, заслуга этих двух начинателей.

Позднее у них было много клинически ориентированных последователей. Недавно ушедший Додд Дёрли был, на мой взгляд, прекрасным мыслителем и диагностом именно в клинической модели. Ему была близка диагностика с точки зрения процессуальности, но все же диагностика.

Есть, конечно, и яркие представители развивающей модели. Они больше известны людям, работающим в организациях и с организациями. Оттуда пришел социальный импульс: увидеть в сообществах силы самоорганизации и самоподдержки. По-крупному эти идеи идут от Гольдштейна. Но важна также деятельность Элиота Шапиро, педагога, социального педагога, подлинного социального активиста; Нельсона Манделы, великого революционера, работавшего вместе с Яном Писмаццем, который, в свою очередь, был знаком с Фрицем Перлзом. Это южноафриканские последователи развивающей модели. Они верили, что, если привнести в систему осознанность, позволить ей обрести эту осознанность, система изменится и оздоровит себя изнутри.

Более поздние представители — Эрвин Невис, Шон Гафни, которого вы видели, Джозеф Мейнинг, Кэрол Дробман. Это люди, которые в рамках Кливлендской и кейп-кодской моделей говорят почти исключительно о развивающей культуре. Я больше буду говорить об этой части, потому что сейчас она мне ближе. Не потому, что она чем-то лучше. Повторю: без подготовленных, медицински настроенных специалистов никак не обойтись в ситуациях, где именно такая система интервенций уместна. Но если работать со здоровыми людьми, в большинстве своем с людьми невротического регистра, то развивающая модель подходит не хуже, а может быть, и лучше.

В клинической модели фокусировка на том, что есть в нынешней ситуации, служит лишь основанием для постановки диагноза. Мы предполагаем, что в наличной ситуации содержится некое звено нездоровья, неблагополучия, нехорошести. Эту нехорошесть необходимо понять, идентифицировать, систематизировать, классифицировать и на ее основании построить прогностически обоснованную систему мероприятий по устранению проблемы.

В развивающей модели работает парадоксальная теория изменений, которую я не устаю повторять в каждой стартовой лекции, потому что для гештальтистов это в каком-то смысле ключевая модель. Она гласит: человек меняется не тогда, когда изо всех сил стремится изменить свое состояние, а тогда, когда во всей полноте принимает многообразие своей текущей ситуации.

Это действительно звучит удивительно и не очень приятно, потому что культурологически парадоксальная теория изменений в подавляющем большинстве случаев недооценена. Типичная ситуация такова: людям кажется, что их текущее положение им и так более чем понятно, оно уже надоело. «Мы-то понимаем, что с нами происходит, об этом говорить нечего, мы живем с этим каждый день. Я вижу себя в зеркале каждое утро — уж кто, как не я, себя знает?» Поэтому все внимание направляется в будущее, к позиции Б и более конструктивным вариантам.

Путешествие из точки А в точку Б разделяется на этапы: они идентифицируются, прописываются, планируются, назначаются ответственные за исполнение отдельных элементов. Марк Евгеньевич, я думаю, мог бы рассказать об этом гораздо больше и показать разнообразие культурологических модификаций прекрасного и очень важного для подавляющего большинства организаций умения распланировать и имплементировать, воплотить план в действие. Пожалуйста, не услышьте в моем выступлении, что это плохо. Если система клиента этого не умеет, у нее действительно плохи дела.

Но когда мы фокусируемся на том, что есть, и опираемся на парадоксальную теорию изменений, мы обнаруживаем огромный, удивительный объем невидения собственной нынешней ситуации, существующий в системе клиента. Будь то отдельный человек, пара, группа или организация, всегда удается вместе с представителями системы удивиться многим вещам. Некоторые из них всегда были очевидны, но о них не было принято говорить.

Недавно у меня закончилась третья группа обучающего проекта по Кливлендской модели, и участники породили слоган: «Обнаруживая скрытые связи». Вот что мы делаем: помогаем системе обнаруживать скрытые связи. Мы знаем множество причин, по которым связи внутри системы оказываются скрытыми. Леонид Леонидович и Алексей Михайлович могли бы рассказать тысячу таких причин, потому что очень трудно замечать особенности того, как именно я живу.

В кейп-кодской модели, которой я сейчас занимаюсь, наверное, наравне с Кливлендской активнее всего, есть интересное положение, которое мы формулируем как «трезвый оптимизм». Я начал говорить о нем на конференциях. Трезвый оптимизм отличается от оголтелого оптимизма. Оголтелый оптимизм не основан ни на чем, кроме самоподбадривания, аутогенной тренировки, аутотренинга, и порой не отвечает реальности.

Трезвый оптимизм может иметь немного горький привкус. Лучше всего для меня его сформулировал Ерки Гак: жить так, чтобы двигаться вперед, делая каждый шаг так, будто ты знаешь, что там есть твердь, и при этом наверняка зная, что тверди там может не оказаться. Мне кажется, это наша ситуация нынешних дней. С этим тезисом наверняка могут согласиться и политики.

Поделитесь с системой своими наблюдениями о ее поведении, особенно там, где вы считаете, что эта система могла бы развиться и активизироваться. Вы узнаете ответ. Даже если к вам обращается клиент, то, как говорил известный дистанциолист, не нужно торопиться сдергивать с клиента одеяло иллюзий, если вы не уверены, насколько хорошо система клиента переносит холод реальности.

Это очень интересная идея — о темпах возможного присваивания и осознавания своей ситуации. Здесь от консультанта требуется мудрость и способность индивидуализированно видеть систему клиента. У разных систем разная скорость развития. Мы вчера вспоминали с Леонидом Леонидовичем Нэнси МакВильямс: для некоторых ситуаций замышлять гигантские прорывы вообще нелепо, контрпродуктивно и вредно. В некоторых случаях ситуация столь сложна, что малые изменения — вероятно, все, что возможно.

Я говорил об эксперименте. Это важная модель, которая превышает собственно идею парадоксальной теории изменений, выходит за ее рамки и дополняет гештальт-подход. В клиническом подходе мудрый профессионал может и должен пользоваться этой же моделью. Это не разделительная, а дополняющая особенность.

Специалист, участвуя вместе с системой клиента и пользуясь принципом минимизации управленческого воздействия, выделяет вместе с клиентом желаемое для него направление развития и помогает калибровать возможные попытки новых форматов поведения, отношений, исследований, наблюдений. То есть мы порционно пробуем новое вместе с клиентом. «Вместе» в том смысле, что клиент пробует самостоятельно.

Повторюсь: говоря «клиент», я имею в виду и отдельного человека, и пару, и более сложные системы — организации, сообщества. Хочешь чего-то нового — попробуй это новое. Вчера, общаясь в группе на старте знакомства, я услышал: «Я хочу научиться лучше защищать свои границы». Позволю себе процитировать участника, не называя его: «Я хочу что-то новое освоить в этом жанре, потому что, когда это остается внутри, это пренеприятнейшее ощущение».

Совершенно очевидно направление, в котором можно калибровать эксперименты. Давай прямо сейчас попробуем учиться делать что-то в этом направлении. Что могло бы быть минимальным шагом для практики? Что можно было бы попробовать? Я предлагаю пять-десять процентов максимум нового поведения. В последнее время я думаю даже о трех-пяти процентах — совсем маленьких шагах. Это то, что Георгий Семенович Рудоцкий называл «зоной ближайшего развития».

Темпы возможных изменений в живых системах следует уважать. Если не уважаешь темпы, получишь не прорывы, а разрывы. Я пишу так: кто ставит диагноз, тот и должен лечить. Очень интересная игра: ты мне ставишь диагноз — ну теперь лечи.

Предлагаю обратиться к собственному опыту. Если вы когда-то обнаруживали, что у вас внутри уже созрел диагноз, особенно если вы успели произнести его вслух, проверьте, не началась ли эта игра. Потому что, сформулировав внутри себя диагноз, я уже немножко в белом халате. Пусть он очень прозрачный, но у меня уже на лбу зеркало, а здесь висит стетоскоп. Все понятно: теперь мне нужно раздеться, пациенту — открыть рот, вдохнуть и не дышать. Или сделать что-то еще, спросить, куда ему пройти. Кто ставит диагноз, тот и должен лечить. Это такой девиз госпитализма.

Мы вчера разговаривали о том, что концептуальная схематизация способов работы с системой клиента очень привлекательна. Такие системы дают ощущение ясности и отсутствия тревоги. Ясность — очень сильное противотревожное средство. Я понимаю, какие шаги предпринимать, понимаю, на какую диагностическую модель опираюсь.

Только всегда нужно иметь в виду, что необходимо решить: буду ли я приносить в систему клиента совокупность моих диагностических выводов или оставлю ее исключительно для себя, а вовне буду предлагать только интервенции? И как я буду обходиться с ответом системы, если включаю систему клиента в совокупность диагностических мероприятий не только на аутодиагностическом уровне, но и приглашаю к насущей дискуссии?

Коллеги, это то, что я хотел вам сообщить. У меня есть предложение по организации практики. Я знаю, что в интенсиве много людей, которые не очень хорошо знают друг друга. Это удобно, потому что следующая практика позволит вам еще немного пообщаться и познакомиться поближе.

Пожалуйста, возьмите листочек бумаги. Если у вас его нет, у нас есть бумага. Я попрошу вас ответить для себя на несколько вопросов, чтобы потом, при желании, обсудить ответы с людьми, которых вы не очень хорошо знаете. Ручки есть, кому нужно — возьмите. Коллеги, скажите, кто никогда не был клиентом у представителя помогающей профессии?

Чтобы быть клиентом, не надо быть больным. Нужно быть настолько странным, удивительным человеком, чтобы почему-то считать, что разговор с другим человеком может помочь решить какие-то свои вопросы. Клиент — это человек, у которого есть вопросы, затруднения. Может быть, клиент тяжело переживает себя и свою ситуацию, считает, что дела вообще плохи и давно пора многое менять в жизни. Но это все равно клиент.

Клиент отличается от пациента тем, что считает: я сам буду разбираться с моей ситуацией, я не безнадежен, я хочу сам справиться. Возможно, я не могу справиться, и тогда пойму, что я пациент. Но пока я клиент.

Я сейчас буду говорить о клиентском запросе. Это то, что клиента не удовлетворяет. Какой мой актуальный клиентский запрос? О чем я сейчас думаю? Как бы я записал свой клиентский запрос, если он есть? Обычно он есть у живых людей: всегда есть что-то, что мы хотели бы улучшить.

Сейчас коротко запишите свой настоящий клиентский запрос. Можете оставить его только для себя и никому не говорить, но для себя напишите по-настоящему, именно так, как вы его формулируете. Каков мой клиентский запрос? Не очень длинно, просто поймите этот запрос. Обычно запрос — это ситуация. Марк Евгеньевич сегодня будет делать специальное сообщение: «Ситуация человека в горизонтах развития». И это действительно так: запрос обычно лежит в ситуации. Но и свою роль там не переубежду.

Следующий вопрос: каковы мои качества, участвующие в формировании ситуации, которая лежит в основе моего запроса? Я предлагаю совершенно беззастенчиво признать, что какие-то ваши качества лежат в основе складывающейся ситуации, породившей ваш запрос. Предлагаю активно взять ответственность за то, что ваши качества привели хотя бы к тому, что вы оказались в этой ситуации. Как минимум. Но обычно бывает и побольше.

Это конспект для себя. Вы можете никому ни слова о нем не сказать, если не захотите. Каковы мои качества, участвующие в формировании ситуации, которая лежит в основе моего запроса? Пишите себе на листочек. Может быть, если вы продвинутый профессионал, вы запишете паттерны, какие-то элементы собственной культуры, системы ваших ценностей, которые лежат в основе ситуации. Как угодно, но достаточно качеств. Можно совсем пунктиром, можно в одном-двух предложениях.

Вопрос «каковы мои качества?» — это вопрос о ваших качествах. Ответ «не мы такие, жизнь такая» — неправильный. Пошутил — никто не смеется, значит, все правильно. Серьезно.

Заключительный вопрос будет трудным. Сейчас, может быть, у кого-то случится взрыв мозга, и вы скажете: «Чепуху Павлов говорит». Чуть-чуть потерпите и попробуйте подумать в этом направлении. У кого-то это пойдет гладко, а кому-то будет сложно. Что хорошего, полезного несут мне всю мою жизнь эти качества? И будьте честными по отношению к себе. Я верю, что качества, которые лежат в основе вашего запроса, несут вам много полезного.