Коллеги, на территории есть частный дом, и кто-то туда повадился ходить в туалет. Там большими буквами написано объявление: «Увижу — будете платить за всё содержание этого дома, то, что заплатила я». Спасибо за внимание. Не надо ходить сюда в туалет, это же холодильник. Сложно, но правда.
Доброго утра. Я могу начинать лекцию? Уважаемые участники, у нас осталось два дня. Я думаю, что в разговоре о терапии и о том, как быть терапевтом, мне тоже нужно немного тишины: мне сложно говорить так громко. Садитесь, пожалуйста, ближе. Я сел повыше, чтобы меня было видно. Если я так говорю, слышно? Можно ещё немного замолчать, я буду благодарен.
Скажите, пожалуйста, вчерашняя лекция о психотерапии и психологии добавила ясности и активности? Мне важно продолжить эту часть, но говорить не только о том, что даёт терапия и как она меняет человека, а ещё и о том, как быть терапевтом.
Я знаю, что большинство студентов хотят получить навыковые вещи: упражнения, вопросы, конкретные техники. Но, возможно, важнее понимать, какие изменения могут происходить с вами, если вы терапевт. Я немного продолжу разговор о развитии психологии в XX веке.
Вчера для меня была важна мысль: после двух мировых войн людям стало сложно доверять друг другу и оставаться такими, какими они были, например, до 1950 года. Гештальт-терапия была одной из ветвей революции, происходившей в Соединённых Штатах: я имею в виду хиппи, сексуальную свободу и психотерапию. Появилась другая психология, которая скорее помогала людям меняться при жизни, а не просто читать умные вещи.
Фрейд сделал одну очень важную вещь: вывел психотерапию из медицины и религии. До этого эту функцию выполняла религия: вы приходили к священнику, исповедовались, получали принятие и возможность выздороветь. Когда Фрейд начал работать с психопатологией обыденной жизни, появилась следующая важная мысль: у вас при жизни может быть что-то не в порядке, и это можно не только лечить лекарствами, но и менять.
Дальше способы изменений трансформировались. Юнг добавил бессознательное, Райх — телесное. Изначально вообще не предполагалось такого взаимодействия терапевта и клиента, какое есть сейчас.
Очень важная вещь для терапевта: вы работаете собой. За четыре года, конечно, можно получить знания о том, что происходит, но оттачивать инструмент — собственную личность — нужно достаточно долго. Период становления и трансформации профессионала, наверное, занимает лет восемь. Первые четыре года вы скорее начинаете понимать, что именно происходит и куда вы движетесь.
Основные изменения происходят во взаимодействии, которое отличается от того, что есть у вас в жизни. Например, интенсив — это защищённое правилами и знаниями профессионалов пространство, в котором можно попробовать быть другим, чем в обыденной жизни. Для меня большая ценность, если люди после интенсива или семинара в чём-то меняются. Моя метафора такая: в понедельник вы немножко другие, чем были в пятницу. За пятницу, субботу и воскресенье вы что-то присвоили себе, немного изменились.
Трансформация возможна от того, что вы по-другому что-то делаете или становитесь другими в группах, в разговоре с человеком. Важная идея в том, что присутствие рядом с другим человеком и взаимодействие с ним может изменить вас. Я сейчас, например, говорю об обесценивании девяти сессий на интенсиве: «Да ничего вас, в общем-то, не спасёт, терапевты слабо подготовлены, проблемы у вас большие». Но на самом деле процесс трансформации происходит уже от того, что можно просто быть рядом с другим человеком. Именно быть. Можно по-другому взаимодействовать — и это сильно меняет.
Кого изменило присутствие в группах? Я даже не говорю о взаимодействии, просто присутствие. Для кого это ценность? Это, кстати, ценность профессии: вы можете сделать нечто, что достаточно сильно меняет человека и делает его жизнь более свободной, более комфортной, чем раньше.
Если возвращаться к истории, темп жизни в XX веке изменился. Уже нельзя было так размеренно ездить на анализ раз в неделю. Почему я говорю «ездить»? Потому что это было недешёвое удовольствие: позволить себе такое могли люди с хорошей фабрикой или «Мерседесом». Я немного шучу, но в действительности это было так. Темп жизни менялся, а потребность среднего класса в изменениях и качестве жизни возрастала.
Нужно было делать что-то качественно и эффективно. Поэтому терапия стала более активной, больше опираться на взаимодействие. Я бы определил нашу работу так: с помощью своего присутствия и взаимодействия с клиентом вы можете дать ему изменения, которые будут для него более ресурсными и безопасными.
Как это отражается на терапевте? Во-первых, естественно, человеку приятно осознавать, что он может сильно помочь и клиент будет ему благодарен. Вообще, хорошим критерием может быть то, что человек от вас ушёл и изменился. Хотя у терапевта может возникать мысль, что клиент ушёл недолеченный и у него ещё остались деньги. Но это уже, похоже, что-то самого терапевта: будто нужно было ещё что-то доделать. А то, что человек смог уйти сам, особенно если это зависимая личность, — уже очень важный результат.
Если вы замечаете, что человек стал более раскованным, более эмоциональным, чем когда пришёл к вам, — это тоже результат. Я сейчас говорю о некоторых критериях работы. Критерием одной встречи скорее может быть только информация о том, что происходит. А вот за несколько встреч с человеком может происходить довольно много изменений. При этом клиент не обязан их присваивать. Он пользователь: если вы починили ему компьютер и поменяли какую-то плату, ему не обязательно знать, какую именно. Он хочет, чтобы это больше не жужжало.
Для терапевта важно понимать, что может быть результатом. Завтра у нас завершение, уже начинается какая-то постконтактная часть, и можно прикидывать, что вы получили за эти девять дней: на уровне клиента, терапевта и другого человека.
Например, большая спонтанность, большая Id-часть, эмоциональность могут быть результатом для человека, который до этого был очень рациональным и спокойным. Но может быть и обратная ситуация: человек был очень эмоциональным, вы посмотрели на него — и он плачет всю сессию. Он чувствительный, и это большой плюс. А потом он стал каким-то отмороженным: вы смотрите на него, а он не плачет. Причём всю сессию не плачет. Это тоже может быть результатом.
То, что сейчас происходит у нас, — вполне классическая вещь: баланс безопасности и активности. Это и является работой терапевта — некоторое отлаживание механизма, как весов, между активностью и безопасностью. В опыте советской страны, как правило, предполагается, что всё должно быть только безопасно, что любая активность опасна. В девяностые вы начали бизнес — ничего, скоро вас тоже взорвут.
Если вы можете различать палитру своих переживаний, это похоже на то, как вы приходите в ресторан и можете выбрать по вкусу то, что для вас сейчас важно: что именно вы хотели бы съесть, каким образом реализовать свои потребности. Если в результате терапии, с помощью терапевта, вы сможете свободнее обращаться со своими переживаниями и лучше осознавать, что чувствуете, что именно стоит за вашими эмоциями, это тоже может быть большим изменением. Вы не просто вытесняете и подавляете переживания, а гораздо свободнее к ним относитесь.
Для меня Гештальт хорош тем, что относится к личности как к целостности: к телу, эмоциям и голове. По-моему, в основном мы воспринимаем себя как некий контролирующий разум: надо больше знать и больше делать. Это, конечно, может помогать достигать успешности, но часто становится скучно и грустно. Обретение целостности, возможность что-то переживать и проживать становятся в результате гештальт-терапии большой ценностью для человека.
Стали ли для кого-то ценностью собственные переживания? Не в смысле всё время грустить и злиться, а в смысле прислушиваться к себе: что вы чувствуете, что с вами происходит. Это тоже важная вещь. То же относится к телу, потому что во всё удовольствие сложно думать. Многие большие вещи у нас скорее телесные: радость и удовольствие иногда легче попрыгать или покричать, чем обдумать. Если вы присваиваете эти вещи, это тоже может быть хорошим результатом работы.
Кроме эмоций, мне кажется, важно следующее: в терапии у вас может появиться не только контакт с другими, но и контакт с собой. В первичной работе это часто обесценивается: в результате общения с другим человеком вы стали лучше понимать, что у вас внутри, замечать и, может быть, немного принимать себя. Это может сильно изменить человека.
Не факт, кстати, что замечать себя сразу приятно. Если воспитание было хорошее, советское, это замечание может сильно расстраивать: оказывается, я бываю не только весёлый и добрый, но ещё злой и уставший. Это вторая часть маятника. Но если вы целостны, вы можете быть разными. И это добавляет свободы — возможность быть любым.
Здесь терапия, похоже, даёт очень сильный опыт принятия. По сути, мы часто относимся к себе так, как относились к нам. Мы воспроизводим в отношении к себе то, как с нами обращались. Длительная терапия даёт возможность немного переиграть эти паттерны, потому что терапевт, если у него получится, будет относиться к вам не так, как к вам относились раньше. И тогда вы постепенно начинаете по-другому относиться к себе.
Появляется опыт принятия через то, что вас принимают. Возможность быть более злым, потому что на вас тоже злятся; более весёлым, потому что остальные веселятся. Вы присваиваете переживания и отношения через то, как относятся к вам, — то, чего раньше не было. Это большая ценность: вы становитесь свободнее в своих переживаниях и отношениях.
Я бы сказал, что важной ценностью терапии становится не столько встреча с собой, сколько начало встречи с собой. Возможность хотя бы начать замечать своё состояние, потом — переживания, потом — потребности. А потом, если получится, и людей вокруг. Мне кажется, за время интенсива люди вдруг начинают замечать соседей. Вокруг вас, кроме вас, ещё кто-то есть, и, возможно, эти люди вам интересны.
Если есть хотя бы минимальное замечание себя, можно пробовать обычные вещи: мужчины замечают женщин, женщины замечают мужчин. Старшие замечают младших — обычно они сразу замечают и начинают воспитывать. Люди различают друг друга, могут немного замечать других: терапевты — клиентов, клиенты — терапевтов, а все вместе — супервизоров.
Если вернуться к развитию терапии, участие в группе неизбежно меняет. Само присутствие в другом контексте отношений не проходит бесследно. Кто сталкивался с тем, что почему-то не хочется идти на группу? Просто не хочется. И вы совершенно правы: даром это не пройдёт. Присутствие в другой среде, где поддерживаются безопасность, активность и возможность делать что-то по-другому, неизбежно вас меняет. Даже само по себе присутствие.
Кто-то уже понял, что разговор с психологом тоже даром не проходит? Это будет что-то другое, потому что вопросы задаются непривычные, и реагировать вы можете уже по-другому. Например, появляется пауза — возможность прислушаться к себе и заметить свои переживания, немного больше стать собой в этом месте. Стали ли паузы для кого-то важными? Это часть способности замечать себя и другого.
Понадобились более эффективные механизмы, и одним из них стала групповая работа: возможность вместе делать что-то быстрее и эффективнее. У меня немного механическая метафора: группа — это грузовик, в который можно погрузить больше контекстов. Он медленнее и сложнее едет, но приносит больше результатов для всех. Там есть инерция, скорость, свои особенности движения.
Ваше присутствие и активность в группе становятся другими, и в этом месте вы можете измениться, сделать что-то иначе. Не обязательно в контакте с другими: возможно, вы начинаете больше понимать и принимать в себе.
Если возвращаться к терапии, терапевт — это специально обычный человек, который способен вас переносить и принимать. Уже сама эта возможность может сильно менять. Если у вас был сильный опыт, например родительского отвержения, то в жизненных ситуациях вы воспринимаете многое так же. А тут какой-то человек сидит, крепится, но говорит, что к вам хорошо относится. Видно, что врёт, но почему-то долго и упорно. Так возникает опыт принятия, пусть сначала ещё плохо усвоенный, — и вы уже немного меняетесь, уже не на всех сразу кричите.
Это другой опыт взаимодействия. Важно, что в нём есть рамки и стабильность: вы приходите раз в неделю, и этот человек всё равно с вами. Вы можете даже с ним молчать. У нас была супервизорская группа, где мы обсуждали, что делать терапевту, когда клиент целую сессию молчит. Терапевту часто сложно молчать, а клиенту было хорошо. Для него важным опытом становилось то, что его принимают таким. Человек может час плакать, смеяться, ругаться или молчать. Это тоже может быть опытом принятия.
Для терапевта важна способность не питать иллюзий. Если я хочу работать с другими людьми и у меня это получается, то я хочу делать это хорошо, так, чтобы было хорошо и мне, и другим. В этом отношении профессия даёт возможность встретиться с другим человеком, который поможет что-то изменить в вашем восприятии себя и мира. С помощью психолога могут измениться какие-то феноменологические вещи: восприятие мира, себя, отношение к жизни. Если говорить с юмором, можно стать более счастливым, более спокойным — это прикладные вещи.
Но за счёт чего это происходит? Может измениться отношение к себе: стать больше принятия, меньше требований, больше свободы. А может, наоборот, появиться большая активность и принятие рамок. «Возьми на себя ответственность». Терапевт часто достраивает те вещи взросления личности, которые по каким-то причинам не удалось сделать в родительской семье. Когда ребёнка спрашивают: «Как ты? Кто с тобой? Какой ты? Что ты чувствуешь? Что ты хочешь?» — это важно. А взрослый человек часто приходит в терапию, и в каких-то случаях ему как раз нужно учиться что-то говорить.
Вопрос советскому человеку «Чего ты хочешь?» закономерно вводил в ступор. Хотя, думаю, это и сейчас вполне остаётся. Вопросы «Что ты чувствуешь?» и «Чего ты хочешь?» — коронные вопросы для того, чтобы другой замолчал. Но как раз эта часть может измениться, и это очень важное, хорошее изменение.
Если ещё говорить о терапевте, Наташа сказала для меня хорошую метафору: терапевт одинок. В английском языке есть два слова, обозначающие одиночество: single и alone. А в русском, поскольку у нас, по-моему, очень общинная культура и большая потребность во влиянии, одиночество обычно имеет негативную окраску. Но я бы говорил немного о другом: не надо питать иллюзию, что вы реализуете свою потребность в отношениях работой. Питать её можно, но вряд ли из этого получится что-то хорошее. Не все клиенты будут любить вас так, как вам хочется, да и это не будет работой.
Важно уметь отпустить: дать что-то человеку в вашей группе и отпустить, потому что вы сделали то, что оказалось возможным. Я говорю о переживаниях, взаимодействии, принятии, другом опыте. Здесь важна часть проработанности терапевта — устойчивость и принятие.
Если говорить о поддержке, то, мне кажется, послание может быть таким: способность переносить и принимать у людей существенно выше, чем они сами про себя думают. Когда человек сначала говорит: «Я этого не вынесу, я этого не вынесу», — а потом это уже вторая фраза в воскресенье, а не в пятницу, — становится видно, что ресурс принятия и перенесения сильного напряжения гораздо больше.
Когда говорят: «Какой вы устойчивый терапевт», — кажется, будто терапевта специально этому учили. Но, по-моему, терапевт даёт возможность приблизиться к некоторой норме: вы можете принимать многие вещи, хотя это действительно требует большой внутренней работы. Потому что то, что есть у вас, может быть и у клиента. Способность быть активным, что-то переживать, взаимодействовать — это то, что клиенты могут взять из вашего опыта, ровно настолько, насколько это есть у вас.
Способность к спонтанности, переживанию, пониманию, к тому, чтобы принимать и формулировать, — это то, что вы можете дать клиенту. И важно каким-то образом присваивать это себе в процессе работы. Я сейчас говорю только о том, что может быть результатом вашей работы. Правда, если вы можете что-то дать, то возьмут ли это у вас — тоже далеко не факт.
А одиночество, похоже, связано с ресурсом самостоятельности. Для меня было важным открытием, что в самостоятельности достаточно много драйва и плюсов. Для кого-то самостоятельность стала ценностью? Не пахнущей одиночеством, а скорее пахнущей удовольствием. В одиночестве тоже есть свои кайфы.
В заключение скажу скорее про постконтакт и цельность. Большая ценность гештальт-терапии, по-моему, состоит в признании того, что эмоции и тело так же важны, как голова. Тогда способность быть, взаимодействовать и переживать — это обретение цельности. А целое всегда больше суммы частей. Если вы что-то делаете вместе, это гораздо эффективнее, чем если вы делаете то же самое по отдельности.
Наверное, у вас бывало ощущение удовольствия от совместности: когда вы с друзьями, подругами, партнёром или ребёнком что-то делаете, и удовольствие от этого существенно больше, чем если делать одному или по отдельности. Это как раз идея гештальта: вместе получается гораздо больше, чем то же самое поодиночке. Это тоже может быть важным результатом.
На парадоксальной теории изменений я, пожалуй, остановлюсь. Если есть сильная идея добиться результата, то вообще-то эта идея его и блокирует. Сейчас скажу медленно и повторю: изменения начинаются с момента принятия себя. Пока вы пытаетесь переделать себя и других людей, это крайне увлекательное, но такое же крайне бесполезное занятие, потому что остальные честно сопротивляются переделыванию. И вы сами тоже.
Думаю, многие сталкивались с этим: пора уже начать учить английский, бегать по утрам, делать что-то нужное. Это попытка переделывать себя. Получается нормальная гражданская война с самим собой: то выходит, то не выходит. С момента, когда вы прекращаете эту гражданскую войну, прекращаете переделывать себя, вы получаете доступ к ресурсам личности. А поскольку потребность в развитии и изменении совершенно естественна, как поток реки, изменения в жизни начинают происходить сами по себе. Вы — это активность, вы не можете всё время быть статикой.
Парадоксальная теория изменений, по сути, укладывается в один абзац. Пока человек занят переделкой, другая сторона сопротивляется — неважно, переделывает он себя или других. А с момента, когда появляется принятие и замечание того, что на самом деле есть у себя или у других, возникает возможность свободных изменений.
У вас, в принципе, есть ещё два дня, чтобы попробовать что-то заметить, принять и, возможно, получить опыт того, что взаимодействие может быть безопасным. Или хотя бы переносимым. Потому что для кого-то уже само присутствие в группе может быть тяжёлым и травматичным опытом. А кому-то, может быть, просто стало не так тяжело быть с другими людьми или с собой. Важным опытом может стать сама возможность быть с собой и с другими людьми.
И ещё один важный баланс — между безопасностью и активностью. Любой шаг к активности — это шаг от безопасности. Если вы что-то говорите другому человеку или что-то делаете, вы уже раскрылись, и вам могут ответить. А любой шаг к безопасности — это шаг от активности. Можно спокойно и персонально просидеть всю группу: вы уйдёте целым и нейтральным, может быть, слегка грустным.
