Сначала всё как-то поднимается, потом наступает какое-то плато, а затем постепенно уменьшается. Когда я начинал заниматься гештальтерапией, для меня очень помогающей жить, сокровенной была фраза: жизнь есть процесс построения и разрушения гештальтов.
Пока мы молоды, всегда есть надежда, что, если в жизни происходит что-то хорошее, это будет на всю оставшуюся жизнь, до смерти. Нравится есть апельсины — кажется, что они будут нравиться до смерти. Нравится девушка, которая стала женой, — ну вот она до смерти. И умрём в один день, помните, как у Грина.
Или вот то, что меня в последнее время очень сильно поражает: почему-то дети считают, что они нужны родителям. До какого-то возраста, ну правда, они нужны. А потом, когда им исполняется 23, 24, 25, 26 лет, у мальчика — 27, они уже не очень нужны. Но как-то не очень хотят с этим смириться. Я к тому, что всё начинается, продолжается и разрушается. Жизнь есть процесс построения и разрушения гештальтов.
По-видимому, то же самое происходит и в психотерапии, в частности с гештальтерапией. Поэтому любопытно понять, на каком этапе сейчас находится гештальтерапия в СНГ: она на подъёме, на плато или уже началось снижение? И что происходит с гештальтерапией в мире?
Когда я разговариваю с зарубежными коллегами, обнаруживается любопытная вещь: многие из них работают в государственных учреждениях. У нас же одним из маркеров профессионализма психотерапевта считается момент, когда вы уже не работаете на государство, а целиком существуете за счёт частной практики. На Западе же большое количество психотерапевтов почему-то работают в государственных учреждениях.
Когда их спрашиваешь, почему, они, понятно, оправдываются: «Мне интересно, любопытно». Я говорю: «А сколько ты там уже лет?» — «Двадцать пять». Ну, интересно. Мне было любопытно лет десять-пятнадцать назад, а потом это становится очень одно и то же. Поэтому я думаю, что они немножко лукавят: надо кормить семью, зарабатывать деньги и так далее.
Мы точно можем сказать, что в Западной Европе огромное количество психотерапевтов работает на государственных службах, на грантах и в основном с эмигрантами. Эту работу оплачивает государство. Или они работают с людьми, совершившими те или иные правонарушения. О чём это говорит? О том, что прежний спрос на психотерапию закончился.
Вспомните, например, фильм «Клан Сопрано»: на протяжении всех сезонов главный мафиози ходит к психотерапевту. Вот такой буйный расцвет психотерапии на Западе, мне кажется, закончился. Даже если посмотреть на последнюю психотерапевтическую литературу, книги в общем повторяют одно и то же, это перепевы в разных вариантах. Каждый уважающий себя психоаналитик должен издать книжку: про мазохизм напишем, про садизм, про нарциссизм, ещё про что-нибудь — и так до бесконечности.
По-видимому, на Западе, я имею в виду прежде всего Европу, психотерапия свою функцию выполнила. И тогда возникает закономерный вопрос: что же это была за функция, что за культурный тренд, про что вся эта история? Моё впечатление, что она заключалась в одной фразе: индивидуализм.
Долгое время общество развивалось вокруг идеи коллективизма. Нужно было построить большой завод, на котором работало бы много людей, и их действия должны были быть согласованы. Вспомните конвейер Форда: тысячи человек должны прийти на работу в одно время, в восемь утра, и запустить этот конвейер. Как Артемий Лебедев шутит: представьте, какая сложная задача — затолкать, например, шестьдесят человек в аэропорту в самолётик, в эту жестяную коробку. Если вдуматься, как всё надо устроить, чтобы они вовремя пришли, сели и самолёт взлетел по расписанию. Это правда большой труд.
В советское время, когда я начинал психотерапевтическую практику, красной строкой было написано: человека воспитывает коллектив. Подумайте, что это за фраза: человека воспитывает коллектив. И в то время, когда нужно было выпускать много танков, пушек, миномётов и всего остального, надо было развивать идею коллективизма, чтобы мы все вместе, сообща, могли что-то делать.
Потом всё изменилось. Сейчас только 3% населения Соединённых Штатов обеспечивает всю страну сельскохозяйственной продукцией. Три процента — это практически математическая погрешность. За счёт чего? За счёт технологий. И такая же история происходит во всём мире. Всё больше рутинных операций, для которых раньше требовалось, чтобы человек стоял у станка и делал одно и то же, отдаются роботам, технологиям, генным модификациям и так далее.
Недавно один коллега рассказывал: психотерапевт во Франции вышел на пенсию, купил маленькую тепличку с капельным орошением и выращивает помидоры. Нажал кнопку — капает вода, помидоры растут; делать практически ничего не надо, только собирать и продавать.
Важно понимать, что мы живём в постиндустриальном обществе. На этом этапе развития скорее выигрывают идеи и общества, где существует баланс между коллективизмом и индивидуализмом. Вряд ли пятьдесят человек могут сесть и придумать робота, который будет закручивать гайку в машине Ford. Мне кажется, это делает один человек: он садится, думает, как закрутить эту гайку, и придумывает.
Задача психотерапии в широком культурном контексте заключалась в том, чтобы развивать индивидуализм в хорошем смысле слова: когда человек способен отвечать за свою жизнь, не надеяться на государство — начиная с пенсии и заканчивая самой жизнью — и самостоятельно производить какой-то продукт. Желательно, конечно, творческий. На мой взгляд, в Европе эта задача выполнена. Всё, они победили. Это надо признать.
Что происходит у нас? Мы тоже потихонечку двигаемся в эту сторону. Наряду с идеями коллективизма, заложенными у нас в подсознании за семьдесят лет советской власти, мы развиваем идеи индивидуализма: чтобы каждый отвечал за собственную жизнь, не пытался слишком многого ждать от государства, не надеялся, что кто-то придёт, расскажет, покажет, объяснит. Нет, вы вполне креативны.
И мой символ веры состоит в том, что у каждого из нас, раз уж нас создала природа, есть какая-то собственная особенность, которая, скорее всего, будет востребована в той среде, где вы живёте. Но при одном условии.
Если бы вы видели Анну О., она свободно ассоциировала бы не так, как сейчас обращаются к психотерапевту: «Я давно тебе хочу сказать, что ты такая... ты прекрасная». Она бы лежала и свободно ассоциировала: «Лежу, смотрю: небо, сосны...» В этом и заключался механизм лечения.
Оказалось, что в процессе работы Анна вспомнила травмирующую ситуацию, когда была вынуждена ухаживать за больным пожилым отцом. Как любая молодая девушка, она испытывала большую потребность бывать на балах, показывать себя, ходить на вечеринки. Но чувство долга ей этого не позволяло.
Что стояло за симптомом зажатой руки? Очевидно: она хотела оттолкнуть отца, хотя бы символически: «Уйди, не мешай мне строить свою жизнь». Но моральное Ego, слава богу, которое у нас есть, Super-Ego, как Фрейд потом его назвал, не позволило этого сделать. Так возник внутренний психологический конфликт между двумя потребностями: ухаживать за отцом, потому что это родной отец, и вести свободный образ жизни. Они сталкиваются, и конфликт, как сказал Фрейд, конверсируется, то есть переходит в телесный симптом.
Такова логика возникновения разного рода психосоматических симптомов в психотерапии. Если внутренний конфликт невозможно разрешить в реальной жизни, он может конверсироваться в физиологический симптом. Дальше у Фрейда возникает вопрос: что с этим делать? Он пришёл к следующему выводу: раз есть симптом, то, согласно ньютоновской причинно-следственной модели, должна быть и причина. Если с этой причиной разобраться, симптом пройдёт.
В основе любой проблемы или конфликта, как сказал бы Фрейд, лежит некое раннее травматическое переживание. Если в процессе психоанализа мы доберёмся до него и вы переживёте его обратно достаточно эмоционально, то симптом исчезнет. Вот такая причинно-следственная логика.
Обращаю ваше внимание: эту цепочку можно вести до бесконечности. Я всегда смеюсь над перинатальными психологами, прошу прощения, если кого-то обижаю, которые считают, что уже на уровне сперматозоида может быть внутренний конфликт или травма у ребёнка. Травма в шесть лет, в четыре, в три, в два, в год, в перинатальный период, на уровне сперматозоида и яйцеклетки — и так далее. То, что Гегель называл дурной бесконечностью. Цепочку можно продолжать бесконечно.
И тем не менее это работает. Но проблема была в том, что прошло какое-то время — и у Анны свело левую руку. Или случай из моей практики, который я никогда не забуду. Я работал в психиатрической больнице. Заходит женщина и говорит: «Владимир, сделайте мне, пожалуйста, гипноз. Я с мужем поссорилась — голос пропал. В прошлый раз вы мне делали гипноз, он появился. Сделайте ещё раз». Это называется истерическая афония.
Я понимаю: сделаю ей гипноз, муж опять придёт в отделение пьяный проведывать — и у неё снова пропадёт голос. Так может продолжаться до бесконечности. Поэтому я сказал: «Мать Петровна, у меня сильный гипноз уже закончился. Надо вам в Минск ехать, искать сильный гипноз». Вот такая поведенческая психотерапия. Ей нужно сделать так, чтобы это не доставалось легко; тогда, возможно, в следующий раз она бессознательно сто раз подумает, надо ли ей терять голос, когда муж опять пришёл пьяный.
К чему я это говорю? Если мы занимаемся только отреагированием, только работой с травмой, всё может повторяться. Человек пережил переживание, но что он осознал, что понял? Сформировалась ли у него какая-нибудь копинг-стратегия, стратегия совладания с этими жизненными проблемами?
Фрейд посвятил остаток жизни различным тонкостям этой работы. Конечно, ничего абсолютно нового после Фрейда практически не было предложено: всё, что потом написали, Фрейд уже писал в тех или иных вариантах, вопрос только в акцентах. В психоанализе акцент был сделан на работе с травмой, потому что там есть идея, что вся наша жизнь — это либо гиперкомпенсация, либо следствие ранней инфантильной фиксации на каком-то этапе развития. Где-то вы зафиксировались: на оральной, анальной или генитальной стадии — и так складывается жизнь. Опять линейная модель.
Что сделал Перлс и почему мы сидим здесь, а не на психоаналитической летней школе? На мой взгляд, Перлс сделал удивительную вещь. Как всегда, когда великий человек делает что-то великое, он сам не понимает, что сделал нечто великое, — это мы можем оценить потом.
Мне кажется, Перлс выстроил психотерапевтический процесс так, что, если у вас хороший психотерапевт и вы достаточно талантливы как клиент, через некоторое время психотерапевтическая помощь вам уже не нужна. Грубо говоря, вы сами становитесь себе психотерапевтом. Или вы учитесь так выстраивать контакт с окружающими, что другой человек становится вам психотерапевтом.
Вся гештальтерапия направлена на то, чтобы на примере травматического жизненного опыта развивать осознавание. Это ключевое слово. В английском языке есть два слова: awareness и consciousness. Consciousness — это сознание, а awareness — осознавание.
Приведу простой пример. Обращается ко мне коллега и спрашивает: «Скажи, пожалуйста, почему у меня нет клиентов?» Классический вопрос молодого терапевта. Вроде и работает хорошо, и супервизор хвалит, а клиентов нет. Я начинаю с чистой душой рассказывать, где брать клиентов, как организовать частную практику, что нужно открыть сайт. В душе, конечно, понимаешь, что ничего из этого не работает: тысячу раз это рассказывал — не работает.
Потом мы стали об этом разговаривать, и вдруг коллега говорит: «Слушай, мне кажется, я поняла. У меня есть старший брат. И если я сейчас начну заниматься частной практикой и хорошо зарабатывать, наши отношения испортятся». Потому что брат зарабатывает не очень хорошо, у него появится зависть, и она потеряет его поддержку.
Вот что для меня осознавание. Человек начинает понимать, что, конечно, есть внешние препятствия для удовлетворения потребностей, но самое главное, с чем работает осознавание, — внутренние препятствия. И тогда у человека действительно возникает дилемма: работать — но есть риск ухудшения отношений с братом; или оставаться в отношениях, но быть бедной; или искать какие-то ещё варианты.
В гештальтерапии нет готовых ответов, потому что каждый клиент — новая теория, и мы работаем с феноменологией. Поэтому я всегда говорю: раз в три-четыре года открывайте Гуссерля. Вы там ничего не поймёте, но именно он придумал это направление. У Гуссерля была фантастическая идея: он думал, что с помощью феноменологии сможет понять суть вещей. Я всегда говорю: суть берёзы вы не поймёте, читая Гуссерля. Я тоже так пытаюсь сделать. Но очарование феноменологии, способность выносить неопределённость — вот это она очень хорошо развивает.
Второе основание гештальтерапии — то, что мы называем теорией поля. Очень кратко её можно описать так, как я её понимаю, потому что сколько гештальттерапевтов, столько и гештальттерапий. У нас очень много разных школ. Лучшую фразу я встречал у Ортеги-и-Гассета: «Я — это я и мои обстоятельства». Вы вдумайтесь: «Я — это я и мои обстоятельства».
В отличие от психоанализа и классической психиатрии, мы придаём большое значение не только характерологическим особенностям Personality. В классической модели считается: человек сделал это потому, что у него такой характер. А дальше начинается: нарциссический, шизоидный, астенический, лабильный, гипоманиакальный — и пошло-поехало. Не было бы у него такого характера — он бы ничего этого не делал.
Теория поля говорит, что характер характером, но огромное значение для нашего поведения, для нашего выбора, в том числе морального, имеют обстоятельства, в которых мы существуем. Поэтому в гештальтерапии большое внимание уделяется тому, где мы сидим, где работаем, в какой обстановке, в какой атмосфере, что вокруг, солнышко и так далее. Теория поля приучает нас внимательно относиться к бэкграунду: что, собственно, находится в фоне и как этот фон на нас влияет.
На мой взгляд, это было достаточно революционное явление. Тем, кого это заинтересует, я рекомендую единственную книгу, которая более-менее прилично описывает то, о чём я сейчас говорю: «Человек и ситуация» Росса и Нисбетта. Там очень подробно описана эта новая парадигма. В психологии она называется ситуационизмом: наше поведение в значительной степени определяется ситуацией, в которой мы оказываемся. Вот очень кратко и схематично теория поля.
И, наконец, последнее — диалог. Как я понимаю диалог в гештальтерапии? Во-первых, диалог — это такая штука, которая нас всегда окрыляет. Представляете: выходит тренерский состав на сцену, и вы напротив, и мы говорим: мы равны, мы равноправны, ты личность — и я личность.
В отличие, например, от фрейдизма, где я являюсь экспертом в области твоего психического здоровья: я интерпретирую, я знаю, что у тебя в голове, а ты пока даже об этом не догадываешься. Видите, какая экспертная, иерархическая позиция. А в гештальте мы все братья.
Это, конечно, такая психология Перлза, потому что он был стареющий подросток. Сама Лаура Перлз говорила про него, что он, собственно, не занимался гештальттерапией, хотя её придумал, а занимался психоаналитической психодрамой. Так его жена про него сказала. Я немножко преувеличиваю, но в этом был пафос. После психоанализа это был пафос шестидесятых годов: хиппи, peace, жвачка, любовь. Все люди равноправны.
И всё это хорошо при одном условии: если вы работаете со здоровым человеком. А представьте себе простую ситуацию: к вам приходит трёхлетний ребёнок и говорит: «Мамочка, а вы папа, меня Сёмка обидел в детском садике». А вы ему отвечаете: «Мы равны. Давай поговорим об этом. А какой твой вклад в то, что произошло?» Понимаете, да? Чего от вас ждёт ребёнок? Чтобы вы пошли в детский сад и этому Сёмке сказали, а лучше всего его папе: «Не обижай, пожалуйста». Вот чего ребёнок ждёт от отца. А потом уже можно бесконечно разговаривать о том, какой у него вклад в это, что он сделал такого, что Сёмка его побил, и так далее.
К чему я это говорю? Если вы работаете с эдипальными и доэдипальными нарушениями, вы обязаны выдерживать напряжение переноса. Клиент будет относиться к вам точно так же, как этот трёхлетний ребёнок к отцу. Он будет ждать, что вы окажетесь достаточно надёжной, устойчивой, предсказуемой, твёрдой фигурой, которая будет о нём заботиться. Вот с чего я начал: дети ждут, чтобы они были нам нужны. Это правда.
И тогда на этом этапе развития отношений, в начале терапии, если вы работаете не со здоровым человеком, а с человеком как минимум с эдипальной проблематикой, говорить о диалогических отношениях, на мой взгляд, преждевременно. Более того, так можно разрушить завязывающийся психотерапевтический альянс: клиент ищет фигуру, на которую можно опираться, а вы ему говорите: «Нет, сам-сам-сам».
Что тогда происходит с диалогом? Мне кажется, всё очень просто: по мере развития ваших отношений, по мере того как ваш ребёнок взрослеет, вы рано или поздно выйдете в более-менее равноправную диалогическую модель. По вашему опыту, сколько должно исполниться ребёнку, чтобы вы хотя бы чуть-чуть могли выйти с ним в диалогическую модель и что-то обсуждать с более взрослой точки зрения? Три? Сорок пять. Я думаю, лет сорок пять. Более-менее можно будет с папой находиться в диалоге и так далее.
А до этого момента родители, конечно, должны быть той фигурой, на которую можно положиться. Как Маша Андреева, прекрасный психотерапевт из Москвы, всегда говорила женщинам, которые приходили к ней на консультацию: «Я дружу со своими детьми». Маша отвечала: «Вы знаете, у вашей дочери подруг будет огромное количество, а мама одна». Вот так же и здесь: друзей у ваших клиентов будет много, а вы один — психотерапевт, на которого нужно опираться.
Поэтому мне кажется, что диалог — прекрасная идея, но это цель и результат терапии, который может быть рано или поздно достигнут. Вот, пожалуй, вкратце всё, что я хотел сказать об этих трёх основных составляющих гештальттерапии: феноменологии, теории поля и диалоге.
Вы сказали, что терапевт должен быть какой-то отцовской фигурой. Но ведь изначально в терапии формируется материнский перенос?
Да, на самом деле аналитики выделяют три вида переноса: детско-родительский, сиблинговый и смешанный. Они считают это очень важным вопросом. Он звучит так: может ли мужская фигура психотерапевта заменить материнскую в переносе? Аналитики считают, что да: не имеет значения, кто сидит перед клиентом, мужчина или женщина. Я считаю, что нет.
