Я думаю, что появление гештальттерапии означало некоторую революцию в психотерапии. Гештальттерапия была одним из экзистенциальных направлений. Если грубо делить психотерапию, можно выделить три направления: психоаналитическое, бихевиоральное и экзистенциальное. При этом гештальттерапия отличалась от других экзистенциальных направлений.
Если прямо брать слова самого Фридриха Соломона Перлза, он сказал интересную фразу: среди всех экзистенциальных направлений гештальттерапия отличается тем, что опирается на первичные биологические феномены. Действительно, это была одна из его задач, может быть, даже сверхзадача. Он хотел, чтобы психотерапия, с одной стороны, была экзистенциальной, а с другой — не была оторвана от медицины, в которой он профессионально развивался. Чтобы она находилась на центральном проспекте культурного развития, в русле великих философских веяний своего времени, но при этом оставалась психотерапией, доступной широким кругам людей и связанной с медициной. Отчасти это была его личная задача, и именно так он строил свою теорию.
В этой теории много важных вещей, но прежде всего — представление о саморегуляции. Опираясь на идеи гештальт-психологии, Перлз применил принцип фигуры и фона, динамику фигуры и фона к функционированию потребностей. Нормальная, естественная, здоровая жизнедеятельность организма опирается на естественную динамику потребностей: на первый план выступает наиболее актуальная потребность. Не та, которая выше в иерархии, не та, которую признаёт общество, не та, которая считается наиболее духовной, а именно наиболее актуальная.
Эту актуальность можно проверить прямо в ходе сессии, опираясь на телесные проявления клиента. В этом действительно была революция — в каком-то смысле телесная революция — и по отношению к психоанализу, который сложно относился к телесности, и по отношению к другим экзистенциальным подходам. По телесным процессам можно понять, причём не психоаналитически истолковать, а через осознавание самого клиента, какая потребность для него сейчас наиболее актуальна.
Здесь была не только естественно-научная — извините за это немодное сейчас слово — заострённость идей, но и определённый культурный лозунг: лозунг мудрости организма. Перлз говорил, что задача психотерапии состоит в том, чтобы через осознавание вернуть человека к естественной саморегуляции, к мудрости организма.
Ещё одна чрезвычайно важная идея — осознаваемое переживание как универсальный механизм преодоления критической ситуации. В этом смысле изменилось само представление о психотерапии. Идея, которую потом развивали многие люди, иногда даже без ссылок на источник, первоначально в ясной форме возникла у Перлза. Конечно, у Фрейда были её зачатки: когда он говорил об амбивалентности, о переживании, с которого, собственно, начинался психоанализ. Но там это не приобрело той формы, которую обрело в гештальттерапии.
Психотерапия стала опытом проживания: не просто проработкой, а опытом полноценного эмоционального проживания проблем, а не только их осознания. Та задача, которая отчасти намечалась в психоанализе, здесь была решена. Это одна из краеугольных идей гештальттерапии: опора на процесс переживания, обладающий естественной гармонизирующей силой. Парадокс в том, что, с одной стороны, это центральная идея гештальттерапии, а с другой — современная гештальттерапия ещё не вычерпала весь её потенциал.
Если говорить об идеях, предполагавших, что психотерапия будет основана и на биологических феноменах, то важен круг идей, связанных с единством телесного и психического. В первой книге Перлза «Ego, голод и агрессия» развиваются идеи гештальт-психологов об изоморфизме. Изоморфизм — это единство строения. В частности, речь идёт о единстве строения мышления и речи, что особенно интересно в контексте советской психологии.
Перлз говорит о том, что мышление — это то же действие, совершаемое с меньшей затратой энергии. По-своему, с другой стороны, он практически касается того же вопроса о единстве строения внешней и внутренней деятельности, который позднее развивался в теории деятельности. Но ещё более важен аспект, почти не разработанный потом: идея единства строения телесных и психических процессов вообще. Телесное и психическое не должны пониматься как нечто отдельное.
Примерно в то же время, в конце 1940-х — начале 1950-х годов, появились работы основателя современной психосоматической медицины Франца Александера. Их трудно переоценить: это было начало психосоматической медицины, холистического взгляда на функционирование человека как существа психического и телесного, без дуалистического противопоставления. Александеру принадлежит простая и гениальная фраза: психические процессы отличаются от телесных только тем, что они доступны нашему сознанию. Нет психических нетелесных процессов; просто одна часть процессов доступна сознанию, и мы называем их психическими.
Это был путь к преодолению дуализма, к тому, чтобы психологи и психотерапевты начали разбираться с телесными процессами и перестали считать, что это дело исключительно врачей, тогда как их дело — только психика. Человек функционирует в том числе как организм. Телесные процессы, эмоциональные состояния, отношения человека с окружающим миром — это разные грани и разные уровни рассмотрения его жизнедеятельности и отношений с миром.
Сходные идеи в это же время развивал Перлз, намечая их в «Ego, голоде и агрессии». К сожалению, они были недостаточно развиты. Программа психотерапии, опирающаяся на биологические процессы, в значительной степени современной психотерапией была утрачена. Я понимаю, что это резкое заявление и оно нуждается в подробной аргументации; сейчас я говорю намеренно провокационно и могу обозначить только несколько моментов.
Мне кажется, здесь подвох в философском стиле мышления. Перлз во многом опирался на диалектическую философию, и ему было несложно понимать, что такое превращённые формы деятельности: что телесный процесс может быть застывшей формой жизнедеятельности человека; что телесный процесс — это нечто, замкнутое в отношении «организм — среда», или, если говорить иначе, в отношении «человек — мир». Терминология «организм — среда» несколько аналитична, но по ряду причин была выбрана именно она.
Когда диалектическая философия была утрачена, вместе с ней утратилось и представление об изоморфизме телесного и психического. К чему это привело? Например, по заданию редакторов одного издания я искал англоязычную литературу по гештальт-подходу к психосоматике — и почти ничего не нашёл. Есть известная книга Джеймса Кепнера «Body Process». Кроме неё, есть статья итальянца Джузеппе Якула о том, что ретрофлексия играет роль в развитии психосоматических заболеваний. Позже мне сказали, что есть ещё аргентинская терапевтка, которая пишет об этом, но только на испанском языке.
То есть поворот в теории и утрата первоначальных представлений о единстве психического и телесного привели к тому, что гештальттерапия в значительной степени утратила медицинскую приложимость, практическую значимость для медицины. Возможно, я заостряю, но всё же.
Сейчас готовится международный сборник «Гештальттерапия в клинической практике», который должен выйти летом. Там будут главы о работе с депрессиями, психозами, обсессивно-компульсивными расстройствами и так далее. И вот до чего дошло: главу по психосоматике заказали отечественному, то есть российскому автору. Если международное издание заказывает российскому автору главу по психосоматике, можно представить, насколько мало соответствующих работ вообще. А у нас они есть: русскоязычные работы по гештальт-подходу в терапии психосоматических расстройств, работы Сергея Серова, Оксаны Шевченко, Елены Ланцовой.
Я говорю это, чтобы вы не думали, будто пространство России, Украины и Беларуси — лишь периферия развития гештальттерапии. У нас есть проблемы, и есть возможность сравнивать себя со среднеевропейским уровнем. Но в отечественной школе много интересного и самобытного. Возможно, это связано с несколько иным философским настроем отечественных психотерапевтов, с другой психологической базой их образования.
Для психотерапевтического подхода важно быть востребованным в практике, в значительной степени — в медицинской практике. Конечно, важно и то, чтобы этот подход помогал человеку ориентироваться в мире. Отсюда возникает необходимость, чтобы психотерапевт мог разговаривать с медициной, с врачами.
В сборнике, о котором я говорил, есть обычная статья автора по теме и есть полемист, который с ним спорит. Джузеппе Якула полемизирует со мной и приводит пример из практики: пациент с gastrointestinal problems, то есть с желудочно-кишечными проблемами. Ему достаточно сказать «пациент с желудочно-кишечными проблемами» — и дальше он переходит к вопросам психотерапии. Но после Александера уже недостаточно такой общей характеристики: необходима спецификация. Иначе как мы будем разговаривать с врачами? О чём именно?
Другое направление — гуманитарное. Насколько психотерапия способна освоить, интегрировать и выразить в своей теории и практическом приложении гуманитарные проблемы? Я имею в виду язык теории, который на самом деле мало разработан. Когда я стал сталкиваться с более широким профессиональным сообществом, в том числе на международных конференциях, я оказался несколько разочарован. Мне казалось, что гештальттерапевты должны быть наименее ригидны в своей теории, должны развиваться теоретически сильными шагами, потому что это, казалось бы, самый полевой подход.
Однако теория развивается довольно мало. Есть ограниченный набор понятий, и многие гештальттерапевты пытаются свести к ним всю возможную проблематику, все явления перевести на язык теории, которая в значительной степени создавалась в середине XX века. Всё объясняется механизмами прерывания контакта, циклом контакта и так далее. Это отчасти полезно, но во многом слишком упрощённо.
Когда умирают большие люди — большие не в смысле статуса, а масштабные личности, — начинаешь задумываться: что такое масштабная личность, что такое сила духа человека? Таких понятий нет в теории гештальта. Почему? Разве их не должно быть в человекознании, в теории, которая ориентирует терапевтов?
Даже понятие воли в гештальттерапевтической теории, хотя оно было у Левина и в гештальт-психологии, приобрело преимущественно негативный оттенок: как нечто, что мешает спонтанным процессам, как избыточное напряжение произвольности. В книге 1951 года это то, что мешает саморегуляции организма. Хотя очень интересный психоаналитик Отто Ранк говорил, что главное, что отличает страдающего неврозом, — это паралич воли.
Бертран Мюллер, знакомый с работами Отто Ранка, говорит, что проблематика воли может быть выражена через понятие функции Ego. Возможно, но мне кажется, что нет. Мировоззрение человека — это ведь не только набор мыслей; это в том числе его принадлежность к определённым ценностям. А ценности — вообще страшное слово для гештальттерапевта. Многие гештальттерапевты, положа руку на сердце, не различают ценности и интроекты. Я многократно с этим сталкивался.
Есть правила феноменологической заострённости гештальттерапевта, согласно которым он должен как будто обходить вопросы ценностей. Но, с другой стороны, не может их обходить. Это вопросы, которых очень трудно касаться. Например, в чём необходимость того, чтобы у психотерапевта была осмысленная система ценностей?
В преподавательской работе я многократно сталкивался с ситуациями, когда начинающий психотерапевт пытается найти в себе смелость выйти в круг и поработать. Ему очень страшно: он боится провалиться, потерять ориентиры, не знать, что делать. Конечно, можно сказать, что он уже прочитал книжки и должен всё это вспомнить. Но этого мало. Есть что-то, что может человека поддерживать, а может и не поддерживать.
В таких случаях я невольно думаю о том, что если у человека есть какое-то религиозное мировоззрение, то ему легче. Это не религиозная пропаганда. Просто ему легче, потому что он понимает, на что может ориентироваться, — на какие-то ценности. Тогда дело уже не только в том, провалится он или не провалится, а в чём-то другом, помимо линейных процессов успеха и неуспеха.
Сейчас очень сильна тирания успеха. Многие говорят, что современное общество построено на этой тиранической идеологии успеха. Но есть и что-то ещё. Хочется поговорить с человеком о том, на что он опирается. Не просто о том, вспомнит ли он схему цикла контакта, а о вопросах: что такое психотерапия в ценностном смысле? Если человек присоединён к чему-то большему, принадлежит этому, ему легче, ему есть на что опираться. Но вопрос о ценностях очень скользкий.
Итальянцы немного к этому подходят. В очередном специальном выпуске «Журнала практического психолога», который готовит наш институт и который выйдет, вероятно, ближе к концу года, будет статья Джанни Франчесетти «Красота боли». В ней наконец сказано нечто по поводу того, что неоднократно становилось предметом споров наших психотерапевтов с зарубежными: о смысле страдания. Фортир Захариан, пожалуй, был одним из застрельщиков этих споров. Это важный культурный момент: как мы к этому относимся? Считаем ли мы, что психотерапия непременно должна сокращать страдания, или нет?
У Франчесетти очень интересная работа. Он говорит, что боль — это сигнал, признак патологических процессов в медицине, но не обязательно в психотерапии. В психотерапии другой критерий — присутствие человека. Патология — это его отсутствие, нарушение присутствия здесь и теперь, в контакте с миром. Поэтому, если есть страдание, это не обязательно патология. Страдания в присутствии преобразуются в красоту.
Он касается проблемы ценностей, но полностью на эту территорию не заступает: как бы проходит по границе и показывает её. Как мы будем с этим обходиться? Будем ли говорить, что сила духа к нам не относится? Относится ли к нам масштабность личности? Этого не было в книге 1951 года — и что это означает? Что это эготизм или что-то ещё?
В этом смысле у нас пока сделано, может быть, меньше, чем в области психосоматики. Но какие-то работы есть. Например, работы о единстве строения искусства и психотерапии. Есть и зарубежные исследования: Майкл Винсент Миллер, американский гештальттерапевт, говорил, что симптомы и произведения искусства устроены схожим образом. Это, опять-таки, идея изоморфизма, идея сходства строения, которая помогает понять отношения между психотерапией и искусством, между психотерапией и культурой.
В популярном постмодернистском взгляде — сейчас на Западе уже меньше — культура приобрела негативный смысл: как нечто, что мешает проявлению индивидуальности. В значительной степени постмодернистская практика — это практика освобождения индивидуальности от обманывающего влияния культуры. Но культура — ещё и пространство существования индивидуальности.
Этот ряд вопросов может расширить горизонты: чтобы психотерапия была не только тем, чем лечат людей, но и тем, что помогает ориентироваться в мире. Для этого она должна выразить своё отношение к ряду гуманитарных проблем и соотнести свой понятийный строй с явлениями, часть которых я здесь слегка затронул.
— Олег, вы говорили о принадлежности, о семейных ценностях. А если говорить о системных расстановках, они ведь тоже несут эту связь? Почему этого нет в гештальттерапии, или это всё-таки есть? Я имею в виду глубинные моменты связи.
— Это очень большая проблема. Я бы обозначил её шире: как несуществование популярного, достаточно оформленного гештальттерапевтического подхода к семейной терапии. К сожалению. Думаю, это связано с особенностями теории гештальттерапии. Реально гештальттерапевты, сталкиваясь с проблематикой семьи, работают в значительной степени в идеологии системной семейной терапии, возможно, немного подправляя её своими гештальтистскими пристрастиями, но не сильно. А это разные идеологии. Насколько они различны — отдельный большой разговор.
Почему так происходит, я не знаю. Может быть, тогда надо считать, что системная семейная терапия и есть гештальт-подход к работе с семьями. Я допускаю такую теоретическую возможность. Есть вероятность, что через какое-то время эти подходы тесно столкнутся между собой и системные расстановки также войдут в гештальттерапию. Может быть. Но для этого нужна отдельная работа.
— Тут важно, что системная терапия и системная семейная терапия — не одно и то же. У нас чаще всего слово «системная» сразу употребляется в связке с семейной терапией, но существуют и идеологии просто системной терапии. В этом смысле гештальттерапия вполне системна.
