Поэтому я думаю: чем мы будем медленнее, тем в большей степени будем подлинными. Неспешность и подлинность — такой девиз первой притирки, для того чтобы быть не роботом, который совершает правильные действия и произносит правильные слова, а человеком, который как-то себя учитывает. Потому что зона контакта — это зона учитывания себя, возможность появиться со своим «я» во внешнем мире и устраивать «я — ты»-отношения, по Мартину Буберу, опираясь не только на возможности среды, но и учитывая потребности собственной личности.
Собственно, всё про приконтакт: не стоит никуда торопиться. Нормально достаточно долго адаптироваться.
Вчера мы говорили о тренерском сборе и о том, что, скорее всего, стоит немного рассказать, что такое гештальттерапия, что такое гештальтподход. Многие учатся в разных программах и слышали от разных людей разные объяснения. Мне всегда страшно любопытно, как люди впервые отвечают на вопрос: «Что такое гештальттерапия?» Я думаю, что объясняю это одним образом, Саша Моховиков — немного другим, Серёжа Сытник — третьим, Володя Кулешов — четвёртым, Данила Хломов — пятым, Нина Голосова — шестым и так далее. Это не значит, что кто-то из нас знает правильное определение гештальттерапии.
Я хорошо помню слова Жан-Марии Робина, у которого мы все учились и благодаря замечательной программе которого смогли в своё время интегрировать многое из того, что интуитивно находили в своей практике. Жан-Мари Робин в то время был президентом Европейской ассоциации гештальттерапии. У нас была почти четырёхлетняя программа подготовки в Москве, и он сказал: «Я, конечно, могу рассказать вам основные понятия и принципы гештальтподхода, но вообще-то это вам ничего не даст. Понятия и принципы изложены в книжках, а то, что относится к работающему гештальттерапевту, — это всегда личная, индивидуальная сборка. У каждого из вас она будет своя, обязательно своя. Потому что если она не будет своей, то вам нечем будет работать: у психотерапевта нет никакого инструмента, кроме самого себя».
Мы, скажем так, обречены быть аутентичными, то есть чувствительными к себе, подлинными и находящимися в приличных отношениях с самими собой. Потому что это и есть основной инструмент работы психотерапевта. Если этот инструмент не работает, его надо приводить в порядок. Необходимость личной терапии — не просто начётническая конструкция: вот столько-то часов надо. Это специально выделенная временная плоскость, в которой человек может остановиться, задуматься и как-то себя найти. Правда, другого инструмента нет.
Я в психотерапии достаточно давно и понимаю, что защититься техниками, аттракционами, упражнениями, выдержками и цитатами совершенно невозможно. К вам приходят клиенты. Можно некоторое время забрасывать их интересными штучками, но потом наступает время прямых вопросов: «А ты-то вообще кто такой? Что ты можешь мне предложить?» И терапевт говорит: «Ничего, собственно, не могу тебе предложить, кроме своего присутствия». «Зачем мне твоё присутствие? Подумаешь, какая важность. Давай лучше что-нибудь интересное сделаем, что-нибудь придумаем. Я хочу новый опыт, забавное упражнение, чтобы в результате осознать в своей жизни что-то великое».
А терапевт говорит: «Вообще-то вот я и ты сидим здесь. И задача не в том, чтобы двигаться куда-то, чтобы ты стал тем, кем не являешься и никогда не будешь. Даже если тебе удастся этого достичь, ты будешь плохо себя чувствовать в этом костюмчике не по размеру. Давай попробуем устроиться в нашей жизни такими, какие мы есть». Собственно, это и есть цель терапии: не пытаться стать кем-то другим, не гнаться за изменениями.
В конце XX века, во всяком случае, изменениям придавалось очень много ценности. Когда терапевты останавливали людей и говорили: «Похоже, надо остановиться, оглядеться и понять, как складывается твоя жизнь, именно твоя конкретная жизнь», человек часто реагировал раздражением: «Зачем это? Неинтересно, мне не надо. Всё, что есть, — не то. Всё лучшее впереди, где-то там. Прежде чем кем-то быть, мне нужно кем-то стать, а потом уже будем говорить». Эта тревога, которая гонит вперёд, — одна из серьёзных причин сопротивления в терапии и причина того, почему многие не хотят заниматься терапией, а хотят консультироваться.
Консультирование обеспечивает возможность выбраться из острой ситуации, пережить её, изменить свою жизнь так, чтобы улучшить механизмы адаптации. Это сейчас более понятно, это лучше покупается. А терапия — немного другой инструмент, совершенно другая деятельность. Это скорее философская деятельность, деятельность из области терапии формы: остановиться, осмотреться, оглядеться, затормозиться и обнаружить себя. Я думаю, что большинство клиентов знают ответы на вопросы, которые пытаются задать терапевту. Только страшно знание этих ответов и страшен путь к ним. Поэтому нужно присутствие другого человека, который будет рядом, в симпатии, чтобы клиент смог начать более полно присутствовать в собственной жизни.
Мне нравится определение гештальттерапии, которое я в своё время услышала от Симкинса. Он сказал: «Гештальттерапия — это просто присутствовать самому как можно более полно и помогать присутствовать другому человеку в актуальном контакте».
В своё время гештальттерапия выделилась из психоанализа. Это произошло в сороковые годы и ознаменовалось книгой «Ego, Hunger and Aggression», которую написал Фредерик Соломон Перлз, кратко называвший себя Фриц Перлз. В этой книге вы не найдёте слов «гештальттерапия», но найдёте основные вопросы полемики с психоанализом. Она интересна именно тем, как гештальттерапия, гештальтподход выделялись из психоанализа, как становились самостоятельным методом. Это такая кухня внутренних размышлений о том, как рождается метод: он возник не в безвоздушном пространстве, а благодаря полемике, диалогу, рассуждению, прохождению сложных конфликтных зон.
Следующая книга, вышедшая через несколько лет, — «Возбуждение и рост человеческой личности» — уже содержала понятие гештальтподхода. У неё было три автора: Перлз, Гудман и Хефферлайн. Сейчас их вклад в развитие гештальтподхода во многом оценивают по-разному. Перлз, основатель гештальтподхода, не очень любил писать. Гудман, с которым он договорился, писатель, аналитик, анархист, не только изложил идеи Перлза, но и привнёс собственные мысли. В некоторых странах гештальттерапевты считают, что гештальтподход — не терапия Перлза, а гештальттерапия Пола Гудмана. Спорить не будем: действительно, есть определённое расхождение в идеях Перлза и Гудмана, и, внимательно читая книги, это можно увидеть.
Перлз в большей степени опирался на идеи психоанализа и, с современной точки зрения, мог быть определён как психотерапевт, действующий в рамках концепции модернизма, то есть более структурного подхода. Тогда мы понимаем, что личность находится где-то под кожей, существует некоторая интрапсихическая модель личности, и можно проводить диагностику и терапию. Очень многие гештальттерапевты, которые говорят, что работают с процессами, всё равно в большей степени ориентированы на этот модернистский подход, на представление о личности как о структуре и на вещи, которые мы получили в наследство от психоанализа. Перлз был психоаналитиком и, развивая идеи гештальттерапии, не смог полностью отказаться от этих идей, от постоянных представлений о переносе и контрпереносе: «Это всё не ко мне, это у вас всё к маме». Да нет, частично, конечно, к маме, но вообще-то что-то и ко мне.
И с тем, что ко мне, мы можем работать, можем к этому обращаться. Детство мы никогда не перепишем, а придать новый смысл привычному опыту благодаря тому, что сможем о чём-то поговорить прямо сейчас, — вот это наш ресурс, наш резерв.
Само слово «гештальтподход», «гештальттерапия» не сразу появилось в истории. Сначала у Перлза было первое название — «концентрационная терапия». Сами представляете, что могли значить в 1942-м, 1943-м, 1944-м годах слова «концентрационная терапия». Перлз, естественно, имел в виду не лагеря смерти, с которыми это название стало ассоциироваться. Он говорил о другом: чтобы стать самим собой, необходимо поддерживать континуум осознавания и концентрироваться на том, что я именно сейчас думаю, чувствую, переживаю, воспринимаю. То есть совершать некоторое усилие осознавания.
Перлз говорил, что это концентрационное усилие по осознаванию само по себе очень целительно. Когда я отдаю себе отчёт в том, что со мной происходит на бытовом феноменологическом уровне, не делая глубоких выводов, а просто понимаю: я смотрю на это дерево и думаю, старое оно или молодое, больное или здоровое. И вдруг в какой-то момент начинаю думать о том, что думаю о себе. Конечно, Перлз имел в виду не политические вещи. Но по понятным причинам это название не прижилось, и концентрационной терапией направление называться не стало.
После переезда Перлза в Соединённые Штаты, после выхода его книги «Ego, Hunger and Aggression», он эмигрировал из Южной Африки. Его перетащили в Штаты ведущие психоаналитики, прочитавшие книгу, которая произвела на них впечатление. В то время Перлз и его жена Лора активно общались с ведущими психоаналитиками, в частности с Эрихом Фроммом, не путать с Изидором Фромом, это разные люди. Эрих Фромм предложил назвать метод экзистенциальным психоанализом.
На мой взгляд, это довольно точно отражает то, чем мы занимаемся: экзистенциальный психоанализ. С одной стороны — анализ, психоанализ, с другой — существование в актуальном пространстве тревожного человеческого одиночества и диалога, бесплодного, тщетного и абсолютно всем нам необходимого. Но это название тоже не прижилось. Сам Перлз говорил, что не хочет, чтобы уже существующие названия соединялись в новом названии метода. Это было время сильного молодёжного движения под названием экзистенциализм, когда философские идеи спутались с юношеским нигилизмом. Название себя дискредитировало: экзистенциалистами стали называть студентов, которые мазали дерьмом ворота профессоров, напивались, накачивались наркотиками, читали книги умных философов и говорили, что свободны, что они экзистенциалисты. В большей степени это был нигилистический эпатаж, нежели экзистенциализм как философия.
Тогда Лора Перлз, доктор гештальтпсихологии, предложила термин «гештальт» как способ восприятия. Это интересно, потому что термин не связан ни с политикой, ни с международной ситуацией. Слово «гештальт» означает способ восприятия: мы мыслим картинками и образами, некоторыми формами, которые сменяют друг друга, динамичны, двигаются.
С этой точки зрения слабое место гештальттерапии, гештальтподхода — именно язык, язык слова. Большинство претензий, которые лично я слышала в адрес гештальтподхода, были претензиями к языку: «Что вы тут пытаетесь нам объяснить? Вы используете термины психоанализа, но придаёте им другое значение. Вы пытаетесь создать язык гештальттерапии, и это вам плохо удаётся». На самом деле это правда, и такие утверждения справедливы. Только я бы убрала из них пафос и объяснила ситуацию так: язык гештальттерапии — не язык слов, это язык образов.
Когда мы говорим об основных принципах гештальтподхода, первый принцип — феноменологический. Он означает, что есть то, что есть, и ничего, кроме того, что есть, нет. И это то, что есть, таково, каково оно есть, а не то, что мы о нём думаем. Явление всегда больше, чем слово. Мы имеем дело с явлениями, а слова могут быть разными.
Есть различные способы психотерапии, в особенности когнитивные и смысловые подходы, которые пытаются защититься словами от явления. Мы в большей степени играем со страхом обнаружить явление за словом. Потому что за одним и тем же словом у каждого из нас стоят совершенно разные феноменологические процессы. Если я скажу слово «любовь», для кого-то из вас сейчас это прекрасное переживание, в центре которого он находится. Для кого-то — боль утраты и потери. Для кого-то — ревность и боль от столкновения с чувством брошенности, неединственности, тоже утраты. Для кого-то — агрессия: «Всё время про любовь, про любовь, надоели уже». Для кого-то это будет крик о помощи, для кого-то — истерическая дуга, а для кого-то — что-то ещё.
Если я скажу слово «помощь», то, по-моему, более токсичного слова в психотерапии просто нет. Каждый год, преподавая в университете, я сталкиваюсь с тем, что мне говорят: «Ну что вы, мы, психотерапевты, должны любить людей. Психотерапия — область милосердия. Мы должны причинять людям добро, наносить его на тело человека, внедрять в его судьбу любыми способами. Железными вилами загоним человека в счастье: если он не понял, заставим его понять, что для него лучше. Я же психотерапевт, я учёный человек, я знаю, как ему лучше».
Мне всегда страшно от тех, кто знает, кто пользуется представлениями о своей великой миссии помочь другому человеку. Вчера мы разговаривали с моим куратором Мишей и смешно, но точно говорили о том, что мы не можем хорошо или плохо вести группу, не можем сделать группу прекрасной или ужасной. Мы можем только идти куда-то вместе с группой. Если будем очень нечувствительными, группа в какой-то момент просто даст нам в дыню. А если будем достаточно чувствительными, возможно, удастся этого избежать. Вот и всё. Потому что существует такая вещь, как групповая мудрость.
Когда мы говорим слово «помощь», как только я начинаю говорить: «Я хочу вам помочь», — за этим стоит идея моего величия и могущества: я могу вам помочь, и вот теперь я приняла такое решение. А могла бы принять другое решение — не хотеть вам помогать. Представляете, что стоит за самой идеей сострадания, милосердия, когда мы рассматриваем их не как феноменологические процессы, а почти как ноумены.
Мы все существуем в этом поле и как-то выделяем себя из него. Это необходимо: мы вспоминаем, как нас зовут, своё имя, фамилию. Поле одно, а дифференциации разные. Мы все чувствительны к этой ситуации, но каждый адаптируется к ней своим собственным способом. Тем не менее мы имеем дело с какими-то общими процессами.
Если говорить о философии реализма, то она, конечно, отрезвляющая, но зато избавляет от стыда. Романтики обречены обламываться в своих ожиданиях. При этом реализм — не прагматизм, не поиск пользы. Мы можем пытаться добиваться эффективности терапевтических процессов, извлекать пользу из каких-то ситуаций, а можем просто обращать внимание на то, что происходит.
Боюсь, что в сегодняшней лекции мне не хватит времени, чтобы озвучить все философские принципы гештальттерапии. Возможно, если суждено будет прочесть ещё одну лекцию, я расскажу об этом подробнее. А закончить мне хотелось бы размышлением, которое занимает меня в последнее время.
Я думаю, что, ставя перед собой цели, мы иногда выбрасываем вперёд огромное количество энергии, а потом медленно тащимся за этой великой целью, отдав ей все свои силы, и думаем: почему же она всё-таки остаётся бесконечно далёкой? Задача гештальттерапии, как мне кажется, не в том, чтобы выбрасывать энергию вперёд, подталкивая себя к каким-то позитивным, заранее заданным изменениям. Она в том, чтобы обратить внимание на самого себя.
Недавно я читала замечательную книгу Роберта Пенна Уоррена «Место, куда я вернусь». Там есть рассуждение о том, что человек долго живёт на земле, пока наконец случайным образом не наталкивается на самого себя. И после этого вдруг понимает, что от самого себя уже не отвертеться и не отделаться, потому что к самому себе возникает масса вопросов. Эти вопросы, которые человек задаёт самому себе, и есть незавершённая ситуация его развития.
А любая незавершённая ситуация развития, и здесь я уже развиваю собственную мысль, аккумулирует в себе колоссальное количество энергии. Любая незавершённая ситуация, вопрос к самому себе — это незавершённая ситуация. Вопрос заставляет искать ответ. Вокруг вопросов к себе аккумулируется много жизненной энергии. Если я не могу отвертеться от вопросов, которые мучают меня, от моих вопросов ко мне же самой, значит, я обязательно буду развиваться. Но не потому, что мне нужно развиваться, а потому, что моё развитие становится неизбежным.
Когда я задаю вопросы о себе кому-то другому, ответы других людей мало меня продвигают. Я могу спросить: «Кто я такая?» — и вы мне ответите. Но тогда я стану суммой заплат из ваших личностей, ваших жизней, ваших проекций и буду прикрывать свою наготу таким лоскутным одеялом. Мне кажется, есть другой способ появиться: обрести мужество задаться вопросами, от которых действительно не удаётся отделаться.
В этом смысле для меня существует другая модель понимания терапевтических отношений. Если клиент способен задаться какими-то вопросами самому себе, то терапевт — это тот, кто присутствует при процессе, когда клиент обнаруживает в себе массу вопросов к самому себе. В каком-то смысле терапевт — важный и нужный попутчик, чувствительный попутчик, свидетель моей жизни, совершенно необходимый человек, благодаря присутствию которого я теряю способность лгать себе.
Наедине с собой я ещё могу себя обмануть. Но рядом с другим человеком, озвучивая свои вопросы и ответы на них, мне очень сложно лгать, если качество его присутствия со мной достаточно высоко. Тогда терапевт очень важен. Одновременно он оказывается нежелательным свидетелем тех ответов, которые я нахожу на свои вопросы. А нежелательных свидетелей, понятно, не любят.
В психоанализе это можно было бы, с большой натяжкой, назвать позитивным и негативным переносом, но, на мой взгляд, это не совпадающие процессы. У терапевта всегда двойственная ситуация: с одной стороны, он необходимый дружественный попутчик, свидетель моей жизни; с другой — часто нежелательный свидетель тех открытий, которые я всегда знала о себе, но надеялась, что, может быть, обойдётся. Не обошлось, и этому был свидетелем терапевт. Теперь я что-то знаю о себе, и мне нужно учиться с этим жить.
Не торопитесь, пожалуйста. Я желаю вам хорошей трёхдневки, медленности и подлинности.
