Давно это было, конец 80-х, время перестройки. Мы были полны энтузиазма создать независимую организацию практических психологов, которая отличалась бы и от академических психологов, занимающихся наукой, и от тех психологов, которые наукой не занимались и вроде бы должны были заниматься практикой, но, к сожалению, не очень владели средствами, уже разработанными в психологическом консультировании и психотерапии.
Когда мы создавали Ассоциацию практических психологов, обнаружилось, что людей, действительно способных работать с людьми, консультировать, заниматься немедицинской, то есть неврачебной, психотерапией, не так много. Одной из задач ассоциации было знакомить широкий круг психологов — и нас самих, практиков, — с разными классическими направлениями. Психодрама была одним из таких направлений, ровесницей психоанализа, поэтому наше внимание обратилось к ней.
Представители ассоциации на зарубежных конференциях разыскивали психодраматистов, которые могли бы приехать в нашу страну и показать психодраму, чтобы мы могли пощупать ее руками, а не только прочитать о ней в книжках. Книжек, впрочем, тоже было немного. Сначала я прочитал на английском языке сборник по психодраме под редакцией Гринберга. На русском была книга самого Морено, но она хранилась в спецхране, и доступ к ней был очень ограничен.
Первым человеком, который показал психодраму, был Йоран Хохберг, шведский психодраматерапевт. Позднее он создал долгосрочную программу обучения психодраме в России. С него, собственно, и началось мое знакомство с этим методом.
Базовая презентация происходила в Институте психологии на Моховой, в обычной лекционной аудитории с ярусным расположением неподвижных скамеек. Внизу стоял большой стол, покрытый зеленым сукном: обычно там заседал ученый совет, и весь антураж вполне соответствовал научной деятельности. Зал почему-то был полон. Я с ужасом думал, что сейчас нам расскажут о психодраме, но ничего не покажут, потому что психодрама все-таки предполагает сценическую площадку — большую или маленькую, но она должна быть. А здесь всю возможную сцену занимал гигантский стол.
У меня в голове уже вертелся вопрос, который, как я предчувствовал, должен был прозвучать из зала: «А покажите что-нибудь». И я боялся этого момента. Когда вопрос все-таки задали, я внимательно посмотрел на Йорана. Он выглядел совершенно спокойным, будто ничуть не был озадачен. Сдернул зеленое сукно, поставил на стол два стула и, немного смущаясь, сказал, что единственное место, где он может показать психодраму, — это стол.
Меня поразили, с одной стороны, его свобода и спонтанность, а с другой — отсутствие эпатажа, бережность к пространству. Было видно, что это единственное возможное решение, если действительно что-то показывать. Несмотря на очень маленькое пространство и всего два стула, на которых развернулось мини-действие, я наблюдал завороженно. Обмен ролями, сама возможность быть в ролях — все это захватило меня. Мне кажется, весь зал тогда получил это ощущение, этот трепет психодраматического, почти магического пространства.
Позднее в рамках нашей ассоциации я попал на конгресс групповой терапии и психодрамы в Амстердаме, в 1989 году. Там я увидел психодраму уже не в миниатюрной модели, а на больших, настоящих площадках, в полномасштабном действии. Меня поразило ее разнообразие, зависящее, видимо, и от самих психодраматерапевтов, и от культурного контекста. Например, Шутценбергер почти не вставала с кресла — не потому, что не могла, а потому, что это была ее позиция, ее стиль. Латиноамериканцы, напротив, были гораздо более подвижными, зажигающими, вовлекающими зал. Это была совсем другая психодрама.
Не думаю, что у меня тогда был большой выбор. Это была одна из немногих возможностей получить классическое образование в каком-либо психотерапевтическом методе. Почти параллельно я начал заниматься гештальтерапией: это были две возможности, которые тогда передо мной открылись, и обеими я воспользовался.
В психодраматическую группу я попал случайно. Ребенок моих друзей вытягивал билет с правом участия, а я в это время был в командировке за много километров от места, где выбирали членов группы. Мне повезло. Но даже если бы я выбирал, уже зная, как все будет развиваться в моей жизни, я бы выбрал психодраму. Меня очень впечатлила эта, в кавычках, сверхъестественная способность Йорана приспосабливаться к совершенно трудной, почти невозможной ситуации: как элегантно, легко и при этом со смущением он вышел из положения в той аудитории. Наверное, я выбрал бы психодраму уже за эту таинственную способность психодраматиста спонтанно делать нечто такое, что разрешает проблему и меняет ситуацию.
Кроме того, психодрама дает не только свободу и приспособляемость тренеру внутри метода, но, вероятно, помогает и вовне, в личной жизни. Во многих трудных ситуациях, когда мне не хватало внутренних ресурсов, я пользовался психодраматическим методом для укрепления и самоподдержки. Он много дал мне в жизни и продолжает давать: это место ресурса.
И еще я ценю психодраму потому, что бывают клиенты, которые чего-то не понимают словами, надолго вязнут в своей проблеме. Действие иногда позволяет быстрее прийти к осознаванию, переживанию, соприкосновению с чем-то важным. Я работаю и с гештальтерапией, и клиентам, которые вязнут в словесных формах, предлагаю использовать психодраматические приемы и техники. Это им сильно помогает.
Ключевое в психодраме для меня — то, что она позволяет соприкоснуться с внутренним миром человека и самому человеку, и зрителям в группе, и терапевту, тренеру, психодраматерапевту. Это происходит очень ясно, наглядно, часто красиво и красочно. На внутренний мир можно посмотреть не просто как на нечто, о чем мучительно тревожишься: «Что же у меня там внутри, в голове, в психике?» — чувствуя себя беспомощным. Его можно увидеть в некотором материализованном виде, а затем попробовать что-то изменить.
В этом и заключается магия постановки внутреннего мира: соприкосновение с ним, контакт с ним и возможность его трансформации. Все становится наглядным: это нельзя пощупать руками, но можно увидеть глазами и с помощью собственного тела начать менять. Диапазон изменений невообразимо широк — от небольшого микроизменения до кардинального изменения, например какой-то сцены своего рождения. Можно перенестись и в будущее — это одна из моих любимых тем в психодраме. Поэтому для меня ключевы именно материализация и трансформация.
Еще один важный момент психодрамы — возможность влезть в шкуру другого человека. По этому поводу всегда задают учебные и не только учебные вопросы: как можно влезть в шкуру другого, если мы все равно исходим из собственных представлений, мыслей и переживаний? Я ведь не могу воссоздать другого человека, действительно оказаться в его шкуре. Но, как ни отвечай на это словами, опыт повторяется: возникает нечто другое, когда я не просто сижу в своем облике, в своей роли, а пересаживаюсь на другой стул, в другую роль. Возникает нечто другое — и это еще одно чудо психодрамы.
Это не сводится к переносу мыслей и чувств одного человека, не просто фантазия. Иногда сам клиент чувствует: «Я действительно получил ответ, что думает другой человек». Как это происходит — не мистический вопрос, но рационально доказать это все равно трудно. Однако практика это подтверждает. Например, мама приходит к психотерапевту и говорит: «Я не понимаю своего ребенка». Если предложить ей сесть на пустой стул, обозначающий роль ребенка, она вдруг получает ответ. Сидя на своем стуле, она почему-то этого ответа не получает. Это тоже чудесная и ключевая особенность психодрамы.
«Психодрама — это внутренний мир снаружи». Это определение Пола Холмса мне нравится: оно отражает сущность психодрамы. Если попробовать дать свое определение, то для меня психодрама — это возможность глубоко познакомиться с разными внутренними ролями через обмен ролями и взятие роли, увидеть картинку своей внутренней жизни в связи с актуальной темой или проблемой, а также что-то изменить, попробовать новое в безопасных условиях, приближенных к жизненным.
Я бы сказал, что психодрама — это три возможности: увидеть изнутри и прожить собственную или внешнюю роль, увидеть картину своей проблемы в целом, получить возможность изменения.
Психодраму можно применять и в гигантских пространствах. На другом конгрессе групповой терапии и психодрамы, в Буэнос-Айресе, я видел, как психодраматисты и социодраматисты — там социодраматическое направление очень развито — работают с двумя тысячами человек в большом пространстве. Это завораживающее зрелище, когда таким большим группам, толпам предлагают меняться ролями. Эффект, конечно, невозможно проконтролировать у каждого отдельного человека, но возникают новые эффекты толпы: объединение, сопричастность или, наоборот, переживание различий. Это гигантское психодраматическое зеркало, в котором можно посмотреться.
Психодрама как развитый классический метод, по-моему, работает практически со всем. Любой мощный, развитый метод захватывает разные области нарушений психической жизни и взаимодействия людей. Работают с детско-родительскими отношениями, с зависимостями; есть психодраматисты, которые вслед за Морено работают с психотиками. Психодрама может быть и просто способом увеличить радость жизни, спонтанность, креативность, развить телесную свободу и движение.
Мне повезло в начале обучения увидеть самых разных психодраматерапевтов — с разных континентов, из разных школ. Я увидел, насколько разнообразно применение метода. Конечно, в одном психодраматисте невозможно в равной степени соединить самые разные приемы. Если человек работает с большими группами, он, возможно, получает меньше удовольствия от монодрамы; это не значит, что он ею не занимается, но его основные навыки будут в другой области. Если человек работает с детьми, то в силу количества опыта он может быть менее искусен в работе со взрослыми. Но если смотреть на сообщество в целом, поражает, насколько психодрама может быть специфичной для разных зон.
Поэтому хочется сказать: психодрама работает везде, на любых площадках — на Земле, на Марсе, на других планетах. Здесь я уже ухожу в космогонические сравнения вслед за Морено. Нет такой зоны, где она не работала бы. Это, конечно, не означает, что нет клиентов, которые не хотят работать в психодраме. Есть трудные клиенты, для которых сам выход из словесности в действие мучителен: они чувствуют себя защищенными только в словах. Но существует, например, жанр гипнодрамы, когда человеку дают возможность представить внутри себя некоторые образы, не показывая ничего и не двигаясь. Это тоже прием, который позволяет решить такую трудность.
Я бы рискнул предложить метафору сомневающегося Бога. Может быть, что-то пошло не так — и тогда не обязательно держаться за первичную структуру создания мира. Если Бог способен сомневаться, он может через некоторое время создать другую версию, потом еще одну. Более того, он может наделить и человека такой способностью: не обязательно принимать первоначальную структуру и сложившуюся историю как данность.
Так же и клиент. Мы, психодраматерапевты, в некотором смысле сами являемся сомневающимися богами и предлагаем клиенту хотя бы отчасти взять на себя роль режиссера собственной новой жизни. Если ему не нравится какая-то сцена его жизни, ее можно переделать. Это касается даже сцены рождения и первичных посланий, которые человек тогда получил. Послания бывают очень неприятными: например, родители говорят: «Лучше бы ты не рождался», или один из родителей исчезает и невольно оставляет послание: «Ты мне на самом деле не нужен, ты мне не интересен», особенно если родители потом долго или вообще никогда больше не встречаются со своим ребенком. В этом и заключается образ сомневающегося Бога, способного переделывать свое творение.
Я бы не сказал, что психодрама сама по себе передает какие-то ценностные начала. Они, безусловно, передаются через тренера. Но у тренера, у психодраматерапевта, могут быть разные ценности. Например, в Латинской Америке я видел много тренеров, которые передают ценность духовности в разных смыслах этого слова. Если взять другого моего учителя и коллегу, Якова Наура, то для него очень важна ценность спонтанного телесного движения. Не случайно артистизм, арт-терапия — это то, что для него характерно.
Однажды я присутствовал на конференции в Иерусалиме, где проводили психодрамы с участием евреев, погибших во Вторую мировую войну в газовых камерах и концлагерях, и потомков немцев, которые, собственно, осуществляли это варварство. Это тоже ценностная встреча: как передать через психодраму возможность не повторять взаимное убийство, а действительно встретиться, понять друг друга и что-то изменить. Поэтому, мне кажется, очень многое зависит от ценностного ряда самого тренера или психодраматерапевта.
Прежде всего психодрама дала мне — и эту ценность я транслирую дальше — возможность освобождения от жесткого видения мира, от собственных ригидных паттернов. Это возможность шагнуть туда, где я пока не был, стать тем, кем я пока не являюсь. То есть возможность развития, возможность создавать что-то необычное, грандиозное. Я бы точно не создал вместе со своими коллегами институт без психодрамы. Не случайно он называется Институт Гештальта и Психодрамы. Для меня очень важна эта ценность: шагнуть куда-то, освободиться от прежнего.
Вторая ценность — или первая, я бы не стал выстраивать иерархию, — это возможность другого понимания любви. Когда мы берем роль другого человека, у нас появляется не просто намерение: «Он мне симпатичен». Мы начинаем понимать, что такое он или она. Поэтому качество любви становится принципиально другим. Я начинаю понимать, что означает «я люблю тебя». Это не просто любовь к собственному образу, не просто мой поток или импульс. Я действительно вижу человека, понимаю его, соприкасаюсь с ним. И если я говорю: «Я люблю тебя», это переживается гораздо глубже. Наверное, я упомянул две ценности: возможность шага вовне себя и возможность другого качества любви и связанности с другими людьми.
Если рассматривать российское психодраматическое, психотерапевтическое сообщество, оно более вариативно. Возможно, в этом и состоит одна из российских особенностей. Кроме того, в России есть собственные традиции театрализации, материализации. Они были довольно сильно развиты в 1920-х годах XX века, а затем, к сожалению, в значительной степени репрессированы. Тем не менее у нас есть свои представления о карнавальности и других принципах театра. На них многие западные психодраматерапевты опираются даже в меньшей степени, чем на Морено. Это тоже российская особенность: у нас есть своя традиция постановки театрализованных действий.
Третья особенность не зависит от метода, но она придает психодраме свой окрас. Россия — очень динамичная страна, здесь все время что-то меняется: иногда в худшую сторону, иногда в лучшую. Сама социальная ситуация способствует развитию спонтанности и креативности, позволяет психодраматистам что-то менять и совершенствоваться. Мне кажется, что за последние двадцать с лишним лет нашего развития мы, российские психодраматисты, проделали путь не меньший, чем коллеги в некоторых западных странах.
Мой собственный интерес сильно связан с попыткой проектирования человеческой жизни не только в актуальном настоящем, но и с попыткой понять, что делать дальше: с выбором дальнейшего пути, с темами, связанными с будущим. Я считаю, что психотерапия XX века была скорее сосредоточена на прошлом и настоящем. Основной ход состоял в том, чтобы работать с проблемами настоящего, смотреть, как прошлое влияет на настоящее, иногда трансформировать что-то в прошлом или настоящем. В психодраме это возможно за счет таких технически волшебных путешествий.
При этом зона будущего обычно отдавалась фантазиям и воображению, как будто это вообще не зона психотерапии. Поэтому, когда я говорил слово «футуропрактика», мой интерес был — и остается — связан с тем, как психотерапевт может более подробно исследовать зону будущего: не просто как проекцию настоящего, а как экспериментальное исследование того, что со мной происходит. Здесь тоже возможны чудесные изменения.
Психодрама относится к гуманистическим методам, в которых человеку предоставляется выбор. Что он хочет делать? Не случайно я говорю, что его даже обучают быть таким богом, режиссером своей жизни. Если же человечество будет развиваться по пути увеличения прагматического удовлетворения потребностей, то могут оказаться востребованнее виды психотерапии, консультирования и психологической помощи, которые предлагают директивные решения: «Тебе надо делать это». Например: «Тебе нужно помириться с мамой». В расстановках Хеллингера много директивных указаний о том, как надо поступать. Это директивный метод.
Я не говорю, что такие методы плохи, но они, скорее, более прагматичны. Они не увеличивают спонтанность и креативность человека, лежащие в основе гуманистических психотерапевтических методов, а, наоборот, уменьшают их. Если экспертный человек говорит другому, что ему делать, подкрепляет это аргументами, и это отчасти работает, то зачем изобретать собственное лекарство? Можно пойти к доктору, взять рецепт, купить лекарство в аптеке — и головная боль пройдет. Зачем разбираться, почему эта головная боль возникла психологически? Работать с симптомом, локально уменьшать напряжение гораздо проще. В этом есть определенная опасность.
Но моя надежда в том, что, несмотря на развитие прагматических методов, психодрама как более богатый и мощный метод все равно будет нести гуманитарную, гуманистическую ценность.
