Я хочу начать с того, что эта лекция будет посвящена эмпатии и предыстории того, почему мы сейчас сидим здесь и почему я инициировала эту тему. Три года назад Наташа Хедрова написала мне письмо: её коллега, с которой она работает в МГППУ — Московском государственном психолого-педагогическом университете, — Наташа Хедрова-Силюка приехала в Москву. Её муж работал в посольстве, ей было очень одиноко, и Наташа попросила меня как-то с ней сконнектиться.
Я взяла телефон, мне позвонила эта девочка, мы встретились. Девочка оказалась такой же девочкой, как и я, — под сорок, а потом уже и под сорок пять. Мы пару раз чудесно посидели, а потом она говорит: «Давай мы с тобой сделаем научную тему, получим грант белорусского и российского фондов — РГНФ и БФФИ — на тему эмпатии». Я говорю: «Я же ничего в эмпатии не понимаю, только в рамках психотерапии, работы с клиентами, подготовки специалистов по семейной терапии». Она отвечает: «Слушай, ну три года выучишь».
Мы подали программу, и, к моему большому разочарованию, нам эти деньги дали. Это привело к тому, что в течение двух последних лет мы опросили более полутора тысяч психологов, педагогов, медиков, работников МЧС и людей так называемых социономических профессий. Мы сделали большую научную работу, и благодаря Наташе Хедровой я теперь ещё и специалист в области эмпатии.
Но эта тема, понятное дело, для нас, психологов, раскрывается совсем в другом ракурсе, чем в научном. Меня, например, очень цепляют такие вопросы: эмпатичны ли мы? Должны ли мы быть эмпатичны? Что вообще такое эмпатия в нашей профессии?
Существует расхожий стереотип, и есть ряд исследований, которые говорят: высокоэмпатичные профессионалы быстро выгорают. Будто бы те, у кого высокий уровень эмпатичности, через десять-пятнадцать лет работы уже никуда не годятся. Коллеги встречают их и говорят: «Ну ты выгорел, синдром выгорания налицо». Правда это или нет? Что мы понимаем под эмпатией?
Иногда я слушаю человека и понимаю, что у меня в душе ничего не шевелится. Он рассказывает трагические истории, и я понимаю, что должна, возможно, вытереть слезу, сочувственно вздохнуть, сказать: «Да, я слышу, как вам непросто», — а у меня внутри просто камень. Вопрос: что это такое? Что это за реакции?
Когда я стала искать ответы, я столкнулась с рядом любопытных вещей. Первое, что меня потрясло: аналитики очень давно считали, что интерпретация, конфронтация, анализ и последующие пояснения клиенту того, что с ним происходит, — главный метод работы. Клиника Меннингера в 1966 году решила провести исследование и доказать, что интерпретация — это самое главное.
Мы, гештальтисты, тоже всё время говорим об осознавании. Говорим, что осознавание — самое важное: когда клиент начинает осознавать, его жизнь налаживается. Вот только он осознал, что надо правильно себя вести, держать спину ровно, подтягивать живот, — и сразу становится лучшим человеком. Я не очень согласна с этой идеей.
Клиника Меннингера проводила исследование почти тридцать лет, до 1987 года, по-моему. И через эти тридцать лет они опубликовали статью о психотерапии. Оказалось, что 45% опрошенных людей признали: им помогла вовсе не интерпретация, а внимательное, сочувствующее, сопереживающее поведение терапевта. Интерпретацию многие не упоминали вообще ни разу. Только четверть пациентов как-то говорили, что им помогли объяснения.
Для аналитического мира это был большой шок. Оказалось, что терапевты, которые ведут себя не вполне психоаналитично — по крайней мере, по тогдашним представлениям; сейчас аналитики тоже изменились, — а проявляют сердечность, эмоциональность и тепло, дают пациенту понять, что они рядом, оказываются более эффективными. Сопереживающие и сочувствующие реакции становятся фокусом их диалога и обсуждения.
В то же время Роджерс начал проводить свои исследования и с ещё большей достоверностью подтвердил следующий факт: эмпатия — вообще не специфический фактор психотерапии. Думаю, вы все встречали коллег, которых снисходительно оценивали как не очень интеллектуальных. У них может быть не самый хороший бэкграунд, может не быть высшего психологического образования: они пришли из специальной педагогики, социальной работы или ещё откуда-то. И кто-то говорит: «Я не понимаю, как она работает, но у неё сорок клиентов в неделю».
Когда мы начинаем смотреть на такого человека и пытаемся понять, почему к нему идут клиенты, часто обнаруживается, что это очень симпатичный, эмпатичный человек. Не просто человек, который находится в контакте или объясняет клиенту, почему тот несчастен, а тот, кто может быть рядом с ним. Сопереживающее, сочувствующее понимание, не просто инсайт и не просто осознавание, а присутствие терапевта рядом — вот что оказывается важным.
Поэтому вопросы, которые я задала вначале, важны для каждого из нас. Может ли эмпатия быть сформирована или она дана природой? Это первый вопрос. Эмпатию часто рассматривают как личностную характеристику, как качество, примерно как тип нервной системы: либо она у тебя подвижная, лабильная, либо ригидная; либо ты активный, либо нет. Это большой теоретический спор.
Если исходить из того, что эмпатия — врождённая черта, личностная характеристика, то как мы должны набирать людей в группы обучения психотерапии? Тестирование, отбор, жёсткий отбор: нет эмпатии — пошёл вон. Но можно подойти иначе: эмпатия — это свойство, которое может развиваться, как развивается способность. У всех есть некоторая предрасположенность.
Я не буду читать отдельную лекцию по теории привязанности Болби, но вы все знаете, что именно эмпатический контакт матери и ребёнка в первые месяцы жизни формирует тот или иной тип привязанности. Если этот контакт нарушается — в связи с работой матери, её неспособностью замечать потребности и переживания ребёнка, с какими-то её патофизиологическими особенностями, — ребёнок с высокой вероятностью будет иметь определённые дефициты, очень часто и дефицит эмпатии.
Способность замечать переживания другого, чувствовать их, сопереживать и, самое главное, возвращать человеку это понимание может не развиться из-за ранних травм. Тогда эмпатия — не что-то раз и навсегда врождённое, а то, что мы можем развивать в ходе профессиональной деятельности и обучения, в том числе на третьей ступени. Третья ступень как раз очень способствует развитию эмпатии.
Но самое главное — не слияние. Один из фокусов эмпатии состоит в необходимости сохранять собственную стабильность. Это сопереживание при сохранении собственных границ. Иначе человек всё время истощается, может впасть в тяжёлое слияние. Если перед тобой один клиент, ты ещё можешь ему посочувствовать, но если их тридцать — просто выгоришь.
Когда мы говорим об эмпатии, без которой современная эффективная психотерапия, в общем-то, немыслима, важно понимать зону, в которой я должен оставаться стабильным и хорошо понимать себя. Иначе выгорание однозначно. В эмпатии очень важно различать слияние и способность занимать метапозицию: с одной стороны, включиться, переживать и сочувствовать, а с другой — выйти и осмыслить.
Сама эмпатическая реакция состоит из нескольких этапов. На первом этапе, например, у Володи случилась беда: сломалась машина, перегорела лампочка. Первая реакция — сопереживание, сочувствие, эмоциональный компонент. У меня нет машины, у меня нет такой лампочки, но я вижу, что Володя расстроен, и понимаю: наверное, случилось что-то ужасное. Это похоже на то, как у меня прорывает трубу или что-то ломается во внешнем мире, а я не знаю, что с этим делать.
За счёт собственного опыта я пытаюсь понять, что происходит с Володей. Это называется викарным, или заместительным, переживанием: я смотрю на него и сопереживаю ему. Дальше я пытаюсь отрефлексировать это переживание: о чём вообще идёт речь, почему он расстроен, что случилось. Здесь включается когнитивный компонент — опознавание. А третья часть — мой эмпатический отклик: та реакция, которую я могу Володе дать в ответ на своё сопереживание и сочувствие.
Это могут быть очень разные слова. То, каким образом мы выражаем сопереживание и сочувствие, характеризует нашу зрелую психологическую позицию. Наши реакции бывают очень разными. Когда мы просим вас читать про перенос и контрперенос, вы сталкиваетесь с тем, что многие терапевты вдруг обнаруживают в себе странные чувства к клиенту: враждебность, сексуальное влечение, глубокую зависть, стыд. И они останавливаются в сопереживании, потому что думают: «Что такое со мной происходит?»
Поэтому навык сохранения своей позиции, понимания того, что со мной, где я, что я взял из поля, из фона, какие переживания подхватил, и формирует мою эмпатическую реакцию. Интересно, насколько по-разному люди могут отреагировать на Володю. Это может быть юмор — поддержка в форме юмора: «Володя, я слышу, что тебе плохо, но, может быть, не так страшно, поменяй лампочку». Могут быть слова: «Да, понимаю». А могут быть просто невербальные реакции: человек до этого улыбался, а потом его лицо стало грустным, чуть увеличились глаза, появилось выражение печали, удивления, сопереживания.
Но у кого-то может возникнуть злорадство. У кого-то — реакция, неэмпатичная с точки зрения Володи, но вполне понятная с точки зрения его собственного опыта: «Вы что-то там сфокусировались, я вам сейчас устрою». И тогда возникает технический вопрос, который мы, как обучающие тренеры, задаём себе: можно ли научить людей эмпатическим реакциям? Есть ли у нас шанс?
Вспомните, какая на первой ступени главная реакция на просьбу о помощи. «Тебе нужно сделать так-то». Или вторая реакция — рассказ о себе: «У тебя умер котик? У меня умер попугайчик, ты ничего, да». Это не совсем эмпатичные реакции. С одной стороны, человек понимает, что другому плохо, откликается на это. Но важно ещё выбрать из множества возникающих реакций ту, которая действительно подходит данной ситуации и данному человеку.
Помните Шерлока в первых сериях с Бенедиктом Камбербэтчем: у него появлялась схема, он складывал кусочки, манипулировал ими и приходил к ответу. Примерно то же происходит в эмпатическом отклике терапевта. Он смотрит на клиента, эмпатически включается, переживает, осознаёт это чувство в своём цикле контакта, а потом выбирает из множества реакций, что сказать.
Можно ведь сказать: «Так тебе и надо, сам виноват. Я тебе уже говорила, что этот мужчина тебя когда-нибудь убьёт, осталось недолго». Или: «Я слушаю тебя, и у меня ничего не происходит». Я часто встречаю такие реакции от терапевтов: «Слушаю тебя, но мне как-то всё это неинтересно». Возможно, терапевт в этот момент работает в технике фрустрации, в провокативных техниках или ещё как-то, но такие реакции бывают довольно болезненными.
Ego-функция дана нам как раз для того, чтобы выбрать реакцию, которая соответствует ситуации. Лучше ничего не сказать, чем сказать что-нибудь разрушительное для клиента. Возможно, в конкретной ситуации подойдёт реакция: «Похоже, ты столкнулась с тем, что твой мужчина не такой, как ты думала, и сейчас с большой болью говоришь об этом. Я замечаю, что ты напугана, и этот страх очень сильный». Иногда и этого может быть недостаточно, и не нужно специально сразу что-то добавлять, пока человек не готов.
Мы говорим о важности эмпатии и её роли в терапевтических отношениях как ключевого фактора. Но этот фактор может быть и негативным. Гиперэмпатирование, чрезмерное, избыточное эмпатирование может быть опасно для клиента. В клинической психотерапии приводили пример: если хирург слишком эмпатирует клиенту, он не сделает операцию.
У нас точно так же: если мы слишком эмпатируем клиентам, с которыми случаются трагедии, особенно в клинической части психотерапии, клиент может понять, что у него вообще нет надежды. Терапевт для него — понимающий и стабильный человек в этом мире. Есть кто-то, кто сочувствует, но при этом не становится таким же нестабильным, не пугается в той же мере, что и клиент, перед тяжёлыми обстоятельствами и переживаниями, которые иногда затопляют внутренний мир человека, а иногда и его жизнь.
Особенно в клинической психотерапии я встречала случаи, когда моя эмпатия действительно превышала тот уровень, который был нужен клиенту. И клиенты периодически останавливали меня: «Если ты сейчас скажешь, что это было самое тяжёлое детство, самое сильное переживание, которое ты слышишь, не нужно мне об этом говорить».
Когда мы договорились, это может быть конкуренция, но честная и открытая: мы говорим, что все находимся в одном поле. Но если вы приходите к коллегам в клуб, куда вас пригласили, и говорите: «Ну да, ваш ведущий, конечно, очень хороший человек, он у нас, кстати, был», — это уже совсем другая история.
Любопытно, как строится сообщество. Оно может строиться на всей этой эмпатии: «Как я люблю вас и как мы любим друг друга». Я прихожу и говорю: «Господи, как вы мне здоровы». В надежде, что вы станете здоровы друг другу, и мы все вместе, такие дорогие, пойдём в светлое будущее. Это одна модель сообщества.
Но фишка такого сообщества в том, что это мазохистическая штука. Вы не дети мои, а я не ваш папа. По отношению друг к другу вы не братья и не сёстры. Через некоторое время всё это, к сожалению, заканчивается: мы не можем искусственно длительное время поддерживать такую близость, мы не родственники. Сначала это может развиваться, но потом такие сообщества очень плохо разваливаются, потому что у людей возникает ощущение, что их предали. Обещали, что мы будем семьёй, а оказался какой-то табор, где каждый сам по себе.
Вторая модель сообщества — иерархия, то, что Даниил называет естественной иерархией. Есть старший, есть младший, и младшие хотят стать старшими. А старшие, если ума хватает, вовремя уходят, чтобы их не убили младшие.
Есть и анархическая модель: существуют правила, и в этих правилах все свободны. Мне кажется, сила и особенность нашего белорусского сообщества именно в том, что это скорее анархическая модель. Мы можем говорить о том, что у нас есть не только симпатия друг к другу, но и определённая доля напряжения. И ничего страшного в этом нет: это нормально, это хорошо. Можно легализовать напряжение, не играть во всеобщую влюблённость. Мне кажется, этим и объясняется, почему нам до сих пор удаётся быть вместе.
Мы старались рассказать об эмпатии. И то, о чём сейчас говорит Володя, очень важно: различать эмпатию, которая нужна тебе как профессиональный инструмент в работе с клиентом, и понимать, когда её нужно развивать. Помогать клиенту осознавать, что с ним происходит, поддерживать, заботиться о нём. Когда конфронтируешь, понимать, что ему больно, и всё равно делать это очень мягко. Использовать эмпатию как инструмент профессионального развития.
Эмпатичным важно быть и к коллегам, но при этом понимать, что коллеги — такие же люди, как и вы. Мы сейчас сидим на сцене, я, наверное, две трети зала вижу в первый раз. Я понимаю, что физически мне не страшно, но всё время переставляю ноги. Я понимаю свою реакцию: похоже, я напряжена. Это не обязательно означает, что со мной что-то не так. Это хорошее доверие к собственным реакциям.
И то, что касается сообщества: как говорил Володя, мы действительно все равные. У нас нет старших тренеров, здесь никто никому не должен быть родителем. Если между нами случаются сложные, напряжённые моменты, мы столько сил, времени и денег потратили на своё обучение, что наша задача — разруливать всё это по-взрослому. Поддерживать друг друга и находить точки соприкосновения.
Потому что правда в том, что мы все напуганные, все травмированные. У каждого есть рука, которая хочет гладить, и вторая рука, которая хочет что-то оторвать.
Что для тебя было самым главным, когда ты исследовал эмпатию? Что стало открытием, когда ты готовился?
Открытием для меня было то, что эмпатия должна быть разной в зависимости от того, с кем ты работаешь. Одно дело, если ты хирург, другое — если психиатр, третье — если психолог. Я даже думала об истории Купота и Хемглера, об их разном отношении к нарциссам. Именно потому, что они работали с разными нарциссами: один — в клинике, с совсем больными, а другой — с богатыми, здоровыми нарциссами.
Наша эмпатия зависит не только от наших способностей. Это простая вещь, но она зависит от того, с кем мы находимся в контакте. Эмпатия — инструмент, и поэтому к ней нужно относиться бережно, как к любому инструменту.
Ключевое слово — «инструмент». Это не просто характеристика личности, хотя эмпатия, конечно, может стать частью нашего «я», может быть глубоко интегрирована, как у матери Терендына: такая фантастическая связанность, когда всё чувствуешь всем. Но мне кажется важным рассматривать эмпатию как инструмент, который можно развивать и совершенствовать, в том числе благодаря вашему приходу на эту конференцию.
Правильно ли я понимаю, что мы здесь собрались и у нас есть некоторая расположенность к симпатии в силу нашей психической травмированности?
Да, расположенность и уже сформированность некоторого навыка эмпатировать.
Вы сочувствуете мне сейчас?
Да.
Тогда лучшее образование — это то, которое позволяет использовать нашу способность как инструмент. Я считаю, что это инструмент, который мы можем развивать и совершенствовать, чтобы использовать всё это лучше.
Есть ли какой-то один вопрос по теме эмпатии? Мы редко об этом говорим.
Сколько развивать эмпатию?
Да сколько хочешь. Хороший вопрос. А как вы думаете, сколько по времени её развивать?
Пока не получится использовать её как инструмент.
Кстати, можно вспомнить наше образование. Там две стадии. Первая: мы сближаемся с клиентом, надеемся, что этим ему помогаем. Вторая: мы отстраняемся, испытываем чувство вины по поводу того, что отстранились. А дальше находим какую-то промежуточную зону, в которой мы эмпатичны, но при этом сохранны.
Сколько это занимает? По-разному. В зависимости от вашего результата нужно каждый раз разбираться с эмпатией. Её качество будет меняться. Спасибо за внимание.
