Добрый вечер, участники! В семь часов мы начинаем наше интервью-вебинар. Сейчас Алла появится. Пожалуйста, напишите в чат, все ли видно и слышно.
Алла появилась. Добрый вечер, Алла. Была небольшая техническая заминка, но, похоже, все восстановилось. Если у кого-то пропадет видео или звук, не пугайтесь: просто перезагрузите страницу клавишей F5, и, по идее, все появится. Иногда бывают технические сбои, можем ненадолго пропасть и я, и Алла. В это время можно пообщаться в чате.
Мы работаем полтора часа, до половины девятого. У меня есть вопросы к Алле, которые, надеюсь, будут интересны и участникам. Традиционно около получаса отведено на ваши вопросы, но задавать их можно в любое время, если они будут уместны в контексте разговора. В конце Алла немного расскажет о готовящейся конференции, которую организуют супервизоры и которая напрямую связана с темой нашей встречи.
Пожалуйста, напишите в чат страну, которую вы представляете, чтобы мы увидели географию участников. Уже есть Одесса, Киев, Москва, Витебск, Новополоцк, Брянск, Украина, Беларусь, Россия, США. Очень приятно видеть такую географию: профессиональное поле действительно не разделяет страны и континенты.
Напомню, что вебинар будет доступен в записи. Я также буду дублировать то, что пишут в чате, чтобы у тех, кто не может прочитать сообщения, была возможность их услышать.
Среди участников, наверное, большинство коллег. Наша сегодняшняя тема для меня стала логическим продолжением предыдущей встречи: неделю назад мы с Володей Филипенко говорили о психотерапии, и естественно возник разговор о супервизии в психотерапии, о супервизии для психотерапевтов.
Алла Вишневская — психотерапевт, гештальт-терапевт, врач-психотерапевт, тренер, ведущий тренер МГИ и, конечно, супервизор. Для тех, кто уже знаком с Аллой, добавлю от себя: это невероятно мудрая женщина, с которой интересно говорить не только о психотерапии, но и о жизни. Иногда одна короткая ее фраза способна надолго изменить представление о каких-то трудностях. Спасибо тебе, Алла, что ты появилась в моей жизни как профессионал.
— Я рада всех приветствовать в начале 2017 года и поздравляю с прошедшими праздниками. Надеюсь, вы с удовольствием проводили старый год и приятно встретили новый. Мы сразу продолжаем нашу работу и серию вебинаров, которая, надеюсь, станет хорошей традицией. Спасибо, что 3 января, почти в самом начале года, вы нашли время прийти. Я тронута тем, что начинаю 2017 год с такой серьезной темы. Надеюсь, нам будет интересно провести вместе эти полтора часа.
— Как психотерапия появилась в твоей жизни?
— Наверное, я не могла быть никем другим. Меня всегда интересовали люди, их особенности, люди в сложных обстоятельствах. Помощь людям была важна для меня практически сразу. Я иногда шучу, что не выбирала профессию: у меня все было очень просто — одно образование, одна профессия. Я ее не искала, а просто в нее пришла.
Мне были важны страдающие люди, и очень рано, уже на втором курсе медицинского института, я нашла это направление. Я пришла на кафедру психиатрии и медицинской психологии, где был очень творческий коллектив, уникальные, удивительные люди. Там работал мой учитель Адриан Иванович Лопицкий, грамотные психологи. Благодаря им я стала развиваться. Думаю, выбора не было: это было самое интересное место на Земле. И по-прежнему я считаю, что нет ничего интереснее.
Я начинала как врач, и у меня довольно специфический путь в профессии. Сначала была врачом-интерном-психиатром, затем примерно полтора года работала наркологом. Если бы тогда мне разрешили заниматься психотерапией в наркологии, что сейчас звучит дико, я, наверное, никогда бы оттуда не ушла. Потом долгие годы работала в отделении неврозов психотерапевтом.
Думаю, два с половиной года я была врачом в самом прямом смысле, а потом, конечно, занималась психотерапией. Периодически работала и медицинским клиническим психологом. Мне было очень интересно, как клинические симптомы, которые я вижу в работе, проявляются в психологическом тестировании, какова в действительности структура страдания моих клиентов. Поэтому я была то клиническим психологом, то психотерапевтом. Последние десять лет работала врачом-психотерапевтом в ПНД. Это своеобразная и очень интересная амбулаторная практика, она мне нравилась. Так что я медицинский психолог и клинический психотерапевт.
— А как в твоей профессии появилась еще одна роль — супервизор?
— Это произошло интересно. Я уже была состоявшимся психотерапевтом и гештальт-терапевтом, когда пришла учиться в МГИ. Училась на второй ступени и однажды увидела рекламу третьей. Мне было уже больше сорока лет, у меня была большая практика. В программе были обозначены темы, которые ежедневно интересовали меня как практика. Я увидела, что этим волшебным делом занимаются мои учителя — Елена Калитеевская и Данила Хломов.
Лену я тогда почти не знала. Мне ее показали, я подошла и сказала: «Мне очень нужно сюда. Это важное место, где, возможно, есть с кем обсуждать интересующие меня вопросы. А мне можно?» Она спросила: «А кто такая?» Я ответила: «Я Алла». Она спросила: «А тебя кто-нибудь знает?» Я сказала: «Данила знает, Володя знает». «Тогда спроси у Данилы». Данила сказал: «Да, наверное, тебе сюда нужно». Так я пришла обсуждать сложные вопросы в психотерапии. Я даже не знала, что это третья ступень.
Мне было важно обсуждать процесс психотерапии, сложности, тупики, мои переживания и осознавания. Супервизия, конечно, родилась в клинике: для врачей привычно работать под руководством кого-то старшего — человека, который знает, умеет, понимает и имеет хорошие результаты в своей работе. Когда приходишь в клинику, действительно нуждаешься в этом, опираешься на старших товарищей, а они заботятся о молодых врачах и пытаются сделать из них специалистов, по крайней мере безвредных для людей, а лучше — полезных.
Супервизоры, безусловно, помощники. У супервизии есть и надзирающая, обязательная часть, но она относится прежде всего к процессу обучения, когда специалист еще не до конца сформирован. В клинике старший коллега может сказать, какое лекарство назначить, в какой дозе, когда принимать, какие могут быть побочные действия. В психотерапии все это гораздо более размыто и сложнее.
— Можно ли сказать, что для молодых специалистов, которые обучаются психотерапии в группах, супервизор становится формой индивидуального обучения?
— Пока человек осваивает тот или иной метод психотерапии, супервизор ему, конечно, необходим. Одно дело — прочитать в книге о методе, технике или психотерапевтическом навыке, и совсем другое — увидеть, как этот навык проявляется в поведении психотерапевта или как молодой специалист пытается выстроить его у себя. Очная супервизия на этапе обучения практически необходима. Если бы я в свое время не видела, как работают большие мастера, и если бы они не смотрели за моей работой, вряд ли у меня что-то получилось бы так, как получилось. Конечно, что-то получилось бы в любом случае, но когда рядом есть знающий и понимающий человек, гораздо легче.
Супервизор — это, как правило, более опытный человек, который работает в данном направлении, имеет собственную практику, образование и опыт наблюдения за процессом. И, что немаловажно, он не вовлечен в отношения между терапевтом и клиентом: он смотрит из метапозиции, сверху. Это существенно.
— Достаточно ли для проведения супервизии опыта и умения удерживать такую позицию или требуется специальное обучение и профессиональные компетенции?
— С одной стороны, да, с другой — нет. Если нет возможности получить профессиональную супервизию, достаточно уже того, что вы обсуждаете случаи с коллегой, не вовлеченным в отношения с данным клиентом. Не все живут в столице или в среде, где все хорошо структурировано и много специалистов разного профиля. Но такое обсуждение уже очень много дает.
Однако сегодня супервизия — это вполне определенная профессия, и специальные навыки, конечно, нужны. Я считаю, что у супервизора обязательно должно быть психологическое или медицинское образование, образование в том направлении психотерапии, в котором он дает супервизию: если это гештальт, то гештальт-подготовка, если психоанализ — психоаналитическая подготовка, и так далее.
Кроме того, необходимы хорошие коммуникативные навыки, серьезный психотерапевтический опыт — не книжный, а практический, — и теоретическая подготовка. Важны как общетерапевтические навыки, так и навыки, специфичные для направления психотерапии, в котором человек собирается работать супервизором.
Для супервизора также обязателен широкий кругозор и хорошая ориентация в современном мире: в политике, истории, культуре, важных аспектах человеческого существования. Чем шире кругозор психотерапевта, тем больше это может пригодиться в супервизии: так можно заметить какие-то слепые пятна терапевта.
И терапевту, и супервизору важно хорошо ориентироваться в теориях развития и в клинике. Я, наверное, скептик от психотерапии. Когда человек говорит: «Я хочу заниматься долгосрочной терапией со здоровыми и зрелыми людьми», я сильно удивляюсь: зачем здоровым и зрелым людям психотерапия вообще? На Земле для них много других занятий, и они ими занимаются. Для личностного роста им иногда хватает одной-двух консультаций, ну, десяти. Если у них кризис, они придут. Но в долгосрочной терапии там часто нечего делать.
Я иногда шучу, хотя доля правды в этом есть: терапия — это разговор двух интеллигентных людей о жизни одного из них, а супервизия — разговор двух интеллигентных людей о работе одного из них. Специфические компетенции терапевта и супервизора очень близки. Но главная супервизорская компетенция — это навык сохранения метапозиции, умение строить гипотезы и оказывать поддержку в сложной ситуации.
— Почему так важно смотреть сверху, из метапозиции?
— Я обычно объясняю так: если вы заблудились в лесу и вам нужно выйти к дороге, очень трудно понять, куда идти, оставаясь среди деревьев. Но если у вас есть вертолет и вы подниметесь над лесом, станет видно, как выйти. Метапозиция дает такую перспективу.
— Хочу спросить участников: кто уже обращался за супервизией, какие были ваши первые впечатления, эмоции, размышления? Что вы переживали, когда впервые пришли к супервизору или на супервизорскую группу?
Участники пишут: страх, стыд, страх оценки, профессиональная неуверенность, растерянность, ощущение обесценивания. Кому-то было сложно определить, что важно рассказать, а что нет, чтобы передать суть ситуации. Казалось, что нужно пересказывать всю сессию, и не оставалось времени на прояснение. Кто-то отмечает и облегчение.
Не прозвучало почти ни одной эмоции радости или желания обсудить с коллегой сложный случай. Это подтверждает гипотезу о том, что для начинающего психотерапевта необходимость показать свою работу или обсудить ее с более старшим коллегой часто вызывает сложные чувства: страх, растерянность, стыд, тревогу.
— Помнишь ли ты свой первый опыт супервизии? Какие эмоции он вызывал?
— В группе, куда приходят люди, уже закончившие обучение, с большой частной практикой, те, кто живет за счет этой работы, страха, конечно, нет. Там есть интерес и любопытство. У начинающих я согласна: очень много тревоги и стыда.
— А трансформация этих чувств в процессе работы с супервизором или посещения супервизорской группы — это уже некоторое профессиональное развитие терапевта?
— Да, это развитие психотерапевта. Не у всех есть этот стыд, но у многих. По мере того как человек чувствует вкус супервизии, это уникальное расширение понимания и осознавания, радость и возбуждение от обсуждения своей работы с коллегами, страха и стыда становится меньше, а удовольствия — больше.
— И сразу увидеть, как это потом сказывается на практике, — тоже приятный и, наверное, необратимый процесс. С какими запросами к тебе приходят терапевты разного уровня? Есть ли особенности у запросов начинающих и у тех, кто давно работает и приходит уже скорее с интересом, чем со страхом?
— Разница существенная. Тех, кто начинает практику, больше волнуют диагностические вопросы: что это за личность, пограничные ли это клиенты или невротические, какая у них характерология. Их интересуют навыки построения терапевтических отношений: что они чувствуют в переносе и контрпереносе, как обходиться с границами и деньгами, как развивать терапевтические отношения. Есть сложности с построением гипотез: «Что это было? Как это понимать?» В основном это вопросы диагностики, построения и развития контакта, осознавания себя в терапии.
Опытные коллеги, как правило, приходят с очень сложными случаями. Сейчас такое время, когда психотерапевты берутся за довольно сложных клиентов: не всё можно вылечить таблетками. Они приходят, когда испытывают сильные чувства, с которыми не могут совладать. Это может быть страх, иногда довольно банальный: «У клиента диагноз». Я спрашиваю: «Какой?» — «Он принимает таблетки». — «Какие?» Некоторый дефицит компетентности в области клиники приводит на супервизию даже очень опытных коллег.
Приходится разбираться, что это за клиент, чем он болен, почему этого надо бояться и как ему стоит помогать. Бывают проблемы агрессии клиента в адрес терапевта или агрессии его семьи в адрес терапевта. Конечно, приходят и с клиническими вопросами: у клиента тревога, депрессия, обсессивно-компульсивные расстройства, агрессия, сложности совладания с агрессией. Это могут быть очень частные вопросы, но дефицитарные с точки зрения навыков конкретного человека.
— Ты говорила вначале, что важно знать клинический аспект психотерапии, клиническую психологию и клинику клиентов. Это восполняет информационный дефицит, но влияет ли на характер обращения к тебе? Приходят ли терапевты с хорошим знанием клиники?
— Иногда приходят, но значительно реже. Если у коллеги есть компетенция в клинике, он реже приходит на супервизию такого типа. Скорее он придёт со сложностями в отношениях, с трудностью выживания в негативном переносе, за поддержкой или просто что-то обсудить: «Давай я при тебе поговорю, послушай меня, что тебе в этом услышится».
Чем опытнее коллега, тем менее формализованной становится супервизия. Она похожа на диалог двух специалистов, когда попадаются настолько сложные клиенты, что понимаешь: здесь мало и одной головы, и двух, и трёх, мало компетенции одного, двух или трёх человек. Сейчас действительно бывают очень сложные клиенты в терапии. Им нужно помогать. Я очень уважаю этих клиентов, потому что даже в сложном состоянии они ищут помощи.
— Мы с Володей в прошлый раз говорили об эффективности психотерапии. В чём, на твой взгляд, заключается эффективность супервизии для супервизируемого?
— Для меня она заключается в том, что человеку становится яснее и спокойнее. Возникает этот ага-эффект: «Ага, вот оно». Если супервизируемый терапевт выходит с ощущением внутреннего покоя и удовлетворения, с пониманием, что ему что-то стало яснее, я считаю, что на сегодня супервизия состоялась. Что он дальше будет делать, я не знаю, но и это уже много.
— Почему ты говоришь, что именно сейчас клиенты стали сложнее?
— Я говорю именно сейчас, потому что раньше психотерапия не была так развита. Я уже психотерапевт безумное количество лет, и старые психотерапевты, конечно, работали в основном с актуальными классическими неврозами. По мере развития психотерапии к ней стали прибегать всё более широкие слои населения, и всё более сложные клиенты понимают, что за счёт этой работы могут существенно улучшить свою жизнь, не обращаясь за серьёзной клинической помощью. Иногда это действительно так, хотя нельзя путать ситуации, где нужна клиника. Сейчас за всё более сложных клиентов действительно берутся.
— Карина Кондратьюк спрашивает: как начинающему терапевту определить, к какому супервизору идти, если выбор между двумя прекрасными супервизорами?
— Всё-таки придётся выбирать: ходить к двум сразу невозможно. Я думаю, это не принципиально. Главное, чтобы супервизор не просто был прекрасен, а нравился вам, чтобы рядом с ним было спокойно, чтобы можно было расслабиться и свободно дискутировать, чтобы не было избыточной скованности.
Иногда супервизора выбирают по принципу дефицита знаний. Например, если есть дефицит в клинике, идут к клиницисту; если дефицит в области сексуальности — к сексологу, в области телесности — к телесно-ориентированному специалисту. Это не обязательно, но здесь важно понятие делегирования: доверяете ли вы этому человеку как специалисту или нет. Если он пишет, стоит что-то почитать. Если не пишет, существует репутация, либо вы лично знакомы.
Единственное ограничение, которое я считаю важным: не стоит идти к приятелю или к своему терапевту. Лучше, чтобы эти функции были разделены между разными людьми.
— А если был хороший, но завершённый кусочек терапии, можно ли потом идти к этому же терапевту уже как к супервизору?
— Конечно, нежелательно. Бывших терапевтов не бывает, и лучше, если эти функции будут разделены между разными людьми. Особенно если вы не находитесь в совершенно дефицитарной среде, где есть один-два терапевта.
— Есть анализ случаев, клинический разбор, супервизия. В чём разница между этими понятиями? Может быть, это примерно одно и то же?
— Это очень близкие понятия. Анализ случаев и клинический разбор особенно близки. Но, с моей точки зрения, анализ случая — очень широкое понятие. Это может быть анализ случая однократного прихода или случая пяти, десяти лет терапии, и это будут очень разные анализы. Часто он проходит в свободной форме.
Клинический разбор — более чёткое понятие. Желательно, чтобы в нём участвовало несколько специалистов, были хорошие анамнестические сведения, данные клинических обследований, психологическое заключение, чтобы можно было составить диагностическое, терапевтическое и прогностическое заключение. Клинический разбор — очень серьёзное действие. Важно понимать, что в его ходе не обязательно будет установлена истина: часто на клинический разбор попадают очень сложные люди.
Супервизия тоже в некотором смысле является клиническим разбором или разбором случая, особенно на первых встречах, когда мы знакомимся с анамнезом человека и выясняем, с каким клиентом имеет дело терапевт. Но часто мы работаем не столько с точки зрения диагностики клиента, сколько заботимся о супервизируемом. Если в первых двух случаях важнее клиент, то в супервизии в фокусе специалист: что с ним происходит в процессе психотерапии, какие у него чувства, переживания, осознавания, гипотезы. Нужно помочь ему. Конечно, всё это делается ради клиента, но фокус всё-таки смещается в сторону специалиста.
Клинический анализ случаев, хотя и принят больше в клинической практике, важен не потому, что проходит в клинике, а потому, что требует специального развития клинического мышления, всестороннего рассмотрения случая клиента.
— Алла, как ты относишься к супервизии по Skype? Есть ли нюансы в отличие от очной и групповой работы?
— Мне кажется, это вполне уместно. По Skype важно быть гораздо внимательнее и чаще задавать проясняющие вопросы, чем когда ты сидишь с человеком визави в одном кабинете. Это более напряжённая и энергозатратная работа, но она возможна.
— У тебя очень разные профессиональные сферы: психотерапия, групповое обучение, тренерская работа, супервизия. Есть ли среди них что-то наиболее интересное или они равно присутствуют в твоей жизни?
— Я занимаюсь и психотерапией, и супервизией, и тренерством. О терапии я могу сказать только метафорически. Я смеюсь, что не занимаюсь психотерапией, а делаю индивидуальные проекты. Я помощник, навигатор, сталкер, инструктор. Мы вместе путешествуем по внутреннему миру клиента — в место, известное только ему, туда, где для него будут счастье, покой, хотя скорее не покой, а осознанность. Мы путники, путешественники, проводники, помощники, сталкеры. Просто мы это умеем.
Для супервизии у меня тоже есть метафора. В любом путешествии желательно, чтобы были привалы, постоялые дворы, где можно обогреться, поесть, залечить раны, поспать, утешиться перед дальнейшим путём, свериться, туда ли идёшь. Это место, где есть люди, знающие местность: они бывали здесь, могут сказать, по какой дороге идти, а по какой не стоит. Они помогут передохнуть и залечиться. Вот это супервизоры: они заботятся о путнике. Это очень важная функция — забота и о терапевте, и о клиенте, потому что у терапевта много клиентов.
Тренерство — это школа, где обучают этих сталкеров, путников и проводников. Школа проводников: как выживать, как питаться в пустыне, как не быть съеденными волками, как развести огонь, как выдерживать экстремальные условия. Такой тренировочный центр.
Это очень разная деятельность, требующая совершенно разных навыков, и формируются они постепенно. Но лично я, конечно, люблю терапию. Мы с Володей Филипенко иногда обсуждаем это и так себя тестируем: проект заканчивается, и он спрашивает: «Ты куда — учить?» Важно, чтобы нравилось то, чем занимаешься.
— Володя спрашивает, видишь ли ты дальнейшие пути развития психотерапии.
— Это очень сложно. Я думаю, психотерапия будет идти в ногу с дифференциацией психических расстройств и эмоциональных состояний, рука об руку с человеческими проблемами, изменениями личности и форм страданий. Мы — те люди, которые рядом с теми, кому сложно. Куда заведёт этот путь, я не знаю.
Но я вижу ближайшую зону развития психотерапии: это помощь всё большему количеству людей. Сейчас появляются специфические клиенты: внутренне пустые, психосоматические, те, кто не прошёл свой путь созревания. В этой области будет всё больше работы.
Получается, с изменением психотерапии неизбежно будут меняться и супервизия — это параллельный рост и движение. Я с удовольствием восприняла Skype. Я не очень давно работаю по Skype, но обрадовалась, что он вошёл в нашу профессию. Для меня это было знаком, что она живая. Сейчас появились вебинары, и мне тоже кажется, что это хорошо: мы идём вместе со временем, мир трансформируется, и мы как-то в него вписываемся, наша профессия не устаревает. Пока есть люди, будет и наша профессия.
— Пожалуйста, поставьте в чат плюс те, кто уже работает онлайн в какой-либо форме: как терапевт, тренер, ведущий вебинаров или супервизор. Кто внедрил эту практику в свою профессиональную жизнь? Я вижу, что многие работают онлайн.
Пока Алла перезагружается после небольшой технической паузы, можете писать вопросы в чат — мы их соберем. Как раз зашла речь о третьей ступени. Я сегодня готовилась к нашей встрече и читала о развитии супервизии. Для психотерапевтической сферы институт, наверное, уже историческая данность, а для супервизии это все-таки относительно новый вид профессионального объединения. Да, третья ступень планируется. Спасибо, коллеги, что приезжаете.
— Прозвучал вопрос: ходит ли Алла на личную терапию и, если нет, как она поняла, что ее можно прекратить?
— Сейчас я не хожу на личную терапию. С одной стороны, я поняла, что мои проблемы бесконечны: по мере жизни они, скорее всего, будут приобретать разнообразие и множиться. Но пока мне удается с ними справляться, я не вижу необходимости прямо сейчас ходить на терапию. Не хочу быть совершенством — хочу быть обычным, предельно несовершенным человеком, живущим обычной жизнью. Мне кажется, что я могу справляться со своими сложностями. Наверное, это и есть критерий.
Сложности не заканчиваются, но можно их принимать, не ожидать от себя совершенства и справляться с ними без разрушения себя и других.
— Был вопрос об изменении и росте идентичности терапевта и о том, какие изменения происходят в идентичности супервизора.
— Молодые супервизоры очень увлекаются технической стороной супервизии. На первых порах важно технически все сделать правильно: здесь исправить так, там — так, и двигаться дальше. Со временем технические вопросы зрелый супервизор решает как нечто само собой разумеющееся. У него больше терпимости, толерантности, если хотите, милосердия к терапевту, который приходит на супервизию.
Я могла сказать о себе, что я супервизор, когда очень много работала как терапевт и когда при обсуждении какого-то случая у меня возникали интерес и возбуждение, когда я точно что-то видела. Я почувствовала, будто вижу клиента, вижу терапевта, вижу процесс — он стал для меня живым. Не факт, что я вижу точнее или что я права, но у меня появилось ощущение, что я лучше понимаю происходящее.
— На что молодым терапевтам опираться, чтобы понять, когда действительно важно идти на терапию или на супервизию?
— Серьезный маркер — наличие интенсивных переживаний в отношениях с клиентом или клиентами. Неважно, любовь это, желание спасти, желание обесценить, страх перед клиентом, тревога или любое другое сильное чувство. Обычно это свидетельствует о том, что актуализировался ваш внутренний конфликт, типичные защиты или способы совладания. Ситуация, характерная для терапии, стимулировала ваш внутренний процесс. Важно идентифицировать это в супервизии и пойти на терапию.
Терапевтов очень мало, их надо беречь, и ваши сильные чувства должны относиться к вашей собственной жизни. Еще один случай, когда важно идти на терапию или супервизию, — когда вы долго думаете о клиенте. Я хорошо отношусь к тому, что терапевт размышляет о человеке, читает книги, ищет гипотезы. Часто так возникают новые направления в психотерапии и новые гипотезы. Но если этот процесс затянулся, тупик стал мучительным, почему бы не привлечь коллегу, который может это с вами обсудить?
Третий случай — сложная психотерапевтическая ситуация, в которой у вас нет компетенции. Например, агрессивный клиент или клиент с суицидальными высказываниями. Многие умеют с этим работать успешно. Но если вы боитесь клиента или боитесь за него, за его жизнь и безопасность, важно сходить на супервизию. Вам помогут разобраться: это ваши собственные страхи или действительно есть опасность.
Маркером может быть и хаос в терапии. Клиенты иногда бывают очень очаровательными. Когда я готовилась к семинару, вспомнила случай: я живу в небольшом городе, и ко мне последовательно обратились четыре психотерапевта. По мере супервизии я поняла, что они работают с одним и тем же клиентом. У всех был полный хаос в терапии. Это была ученица десятого класса, которая организовала себе целую систему помощи: психолог школы, специалист социально-психотерапевтического центра, психолог ПНД и частный психолог.
Сначала можно просто прописать ситуацию. Не обязательно сразу бежать на супервизию: в процессе вербализации многое может стать очевидным. Дневники сессий тоже очень помогают. Но когда очевидно, что самостоятельно не получается, стоит пойти на супервизию. Это хорошее дело.
— Прозвучал вопрос, сохраняется ли у Аллы, как у тренера и ведущей супервизорских групп, интерес к ведению терапевтических групп.
— Он сохраняется, но гораздо меньше. Мне интереснее супервизорские группы. Я начинала как групповой терапевт, довольно рано, лет в двадцать, и всю жизнь была групповым терапевтом параллельно с индивидуальной терапией. Но сейчас профессиональная часть мне гораздо интереснее. В терапевтических группах как будто многое уже понятно, а мне всегда нужен в профессии некоторый вызов, столкновение с чем-то новым для себя. К сожалению, в групповой терапии меня стало меньше удивлять происходящее.
— Если супервизор понимает, что терапевт нарушает этические нормы работы, что ему делать?
— Самое важное — абсолютно точно сообщить об этом терапевту и сделать нарушение фокусом обсуждения, чтобы оно было прекращено. Этический кодекс универсален для всех, кто занимается этой деятельностью. Если человек сам говорит о нарушении, это уже очень много. Если не говорит, но супервизор знает, я считаю, что супервизор должен сказать об этом сам.
При этом супервизор тоже должен соблюдать этический кодекс. То, что сказано на супервизии, является тайной и не должно становиться достоянием широкой общественности. Это дело между супервизором и терапевтом, но анализу нарушения и его прекращению должно быть уделено внимание.
В сообществе есть этическая комиссия, однако супервизор не имеет права обращаться туда: такое право есть у клиента. Иначе супервизор нарушил бы конфиденциальность супервизии.
Скоро в Беларуси впервые пройдет уникальное событие. Здесь есть несколько супервизорских групп, которыми руководят опытные, квалифицированные и очень интересные люди: разные по характеру, придерживающиеся разных взглядов. И группы, которые обучаются у этих тренеров, тоже состоят из высокопрофессиональных, интересных людей.
Очень важно, чтобы формировалось сообщество, а оно может формироваться только тогда, когда люди собираются вместе, делятся идеями и навыками, хотя бы видят друг друга. Это значимое событие с точки зрения обмена идеями, контактами, профессиональным почерком и взглядами. Благодаря Володе Филипенко и при поддержке всех тренеров третьей ступени мы хотим организовать пространство, где люди смогут всерьез говорить о своей профессии: на мастерских, круглых столах, встречах. Кто-то захочет прочесть лекцию, потому что обладает особой компетентностью. Я считаю, что это будет очень интересное и уникальное для Беларуси событие.
Будет представлен широкий формат, и лекции прочтут ведущие участники супервизорских программ. Приглашаем всех. До 6 числа действует минимальный организационный взнос, после чего он повысится. Те, кто уже принял решение, но не торопился, обратите на это внимание. У тех, кому нужно еще подумать, есть время до 20-го. 20-го ждем вас на конференции, где можно встретиться вживую и обсудить вопросы супервизии и терапии.
Это живая, развивающаяся профессия, и важно живое присутствие, важно обмениваться взглядами. Спасибо всем знакомым, не очень знакомым и будущим знакомым за участие. Мы старались. Отдельное большое спасибо Оле. Спасибо за очень ценное время, за хорошие, вдумчивые и мудрые ответы. Приглашаем на встречу, на супервизорские группы и на конференцию. Запись вебинара вы получите по почте в течение примерно трех дней.
