Доброе утро. Сегодня лекция будет о довольно сложных материях, о тех вещах, которые хотелось бы не замечать. В отношении них у людей часто действует отрицание: что-то есть, а как будто бы и нет. Как в старом анекдоте: ребёнку, сказавшему грубое слово «жопа», объясняют, что такого слова нет. А ребёнок удивляется: как же так, жопа есть, а слова нет.
Подобного рода отрицания постоянны. Мы всё время пытаемся не замечать что-то из того, что происходит с нами в жизни. А когда это замечает кто-то другой, обижаемся, потому что некоторые вещи, правда, хочется всячески скрывать. Например, поддерживать только один образ: мы развиваемся, живём, делаем что-то конструктивное. И совсем не замечать других вещей, которые являются проявлениями противоположного процесса.
Есть анекдот про старого горца, которого ребёнок убеждает не курить и не пить вино. А он отвечает: «Если я не буду курить и пить вино, то как же я тогда вообще когда-нибудь сдохну?» Приблизительно такая же картина и у многих из нас. Мы совершаем вещи, не очень осознавая, что в них размещено наше стремление умереть. Оно действительно проявляется и в курении, и в алкоголе, и во многом другом. Мы очень часто вредим себе одним способом, другим, третьим. И это, в общем, нормальное явление: а как же иначе — тогда ведь придётся умереть. К счастью, есть ещё масса механизмов, которые обеспечивают этот процесс.
Все более или менее знают, о какой продолжительности жизни идёт речь, но почему-то считают, что болезни в пожилом возрасте — это очень плохо. Наверное, да. Но здоровым никто не был взят на тот свет. В этом смысле болезнь всё равно оказывается частью пути к завершению жизни. Начало жизни приветствуется, а её конец часто воспринимается как ужас-ужас, кошмар-кошмар. Хотя это точно такая же часть жизни, и завершение точно будет у всех — одним, другим или третьим способом.
То, что мы имеем, всегда поддерживается двумя процессами. Один процесс конструктивный: мы что-то осваиваем, делаем, поддерживаем. Другой — деструктивный: от чего-то отказываемся, что-то разрушается, меняются связи. Например, в одной из моделей аутизацию человека при шизоидной психопатии, шизотипическом расстройстве личности и шизофрении сопоставляли с характерным возрастным аутизмом. В среднем с возрастом уменьшается количество контактов, снижается активность. Поэтому авторы описывали шизофренический процесс как некоторое преждевременное старение, наступающее гораздо раньше, чем оно должно было бы наступить естественным способом.
Что же тогда делать в этом мире? Текст получается вроде бы печальный, хотя особенной печали в нём нет. На этой земле мы уже были мелкими уродами, которые плохо соображали и не могли самостоятельно поддерживать отношения. Наши отношения поддерживали взрослые: знакомили нас с кем-то, помогали нам расти. Но у нас была перспектива стать вполне нормальным человеком. Ожидание чего-то от будущего позволяет игнорировать или хотя бы преуменьшать значение того, что происходит сейчас.
Дальше это распространяется на многое. Я помню школьные, студенческие годы: понятно было, что люди живут для того, чтобы их дети жили хорошо. Поэтому самим можно было жить поганенько — ведь самое главное впереди, впереди построение какой-то прекрасной жизни. Эта иллюзия позволяла многим игнорировать и выбрасывать неудобные, неподходящие вещи: ладно, как-нибудь ради будущего.
Очень часто встречаешь это и у людей, с которыми работаешь. Трудности, существующие сейчас, и напряжение, которое приходится тратить на обращение со своей жизнью, они гасят ожиданием чего-то хорошего в будущем. Это общий способ отбросить другой, вполне деструктивный процесс. Много анекдотов построено на том, что человек ждал-ждал, жил-жил, наконец получил то, что ему было нужно, и уже не очень понимает, зачем это ему в таком возрасте: нужно-то было совсем в другом.
В гештальт-подходе важен фокус на том, что жизнь происходит только в настоящий момент. Будущая жизнь — это просто наши фантазии, прошлая — воспоминания, которые тоже изрядно окрашены фантазиями о прошлом: приукрашиваниями или, наоборот, ужасом. Всё, что есть, — это настоящий момент. И в нём постоянно борются две тенденции: одна — куда-то продвигаться и развиваться, вторая — тенденция, ведущая нас к смерти.
Если мы это осознаём, само по себе ничего не меняется. Но, по крайней мере, я знаю, что у меня есть. В фильме «Трасса 60», кажется, был персонаж, который курил, знал, что у него рак и что он умрёт. В соответствии с этим он как-то строил свою жизнь в оставшееся время — вполне рационально, используя те элементы, которые есть: хорошие или плохие, но такие, какие есть.
Тем более сейчас, на интенсиве, предпоследний день. Что бы ни происходило, завтра мы закончим, будет вечеринка, и все разъедутся по своим местам. Мы чётко знаем окончание нашей жизни на интенсиве. И ещё можно что-то сделать. Или не делать ничего, а просто испытывать удовольствие от того, что находишься здесь, рядом именно с этими людьми. Это тоже удовольствие. Как говорят, видеть тебя — одно удовольствие, а не видеть — другое. Так и здесь: видеть этих людей — одно удовольствие, не видеть — другое.
Когда Фрейд обозначил идею стремления, или инстинкта, смерти, многие его ученики на фоне общего раскола движения были резко против этой идеи. С профессиональной, медицинской точки зрения понятно: врач должен поддерживать жизнь, а не искать для пациента наиболее хороший и спокойный способ смерти. Во всяком случае, к врачу с такими идеями я бы долго думал, прежде чем обратиться.
Важно то, что всё остальное — только результат существования ценностей. Всё остальное, в общем, безразлично. Нет какого-то мирового сознания, есть сознание человечества.
Ещё для меня изменилась позиция по отношению к разным процессам. Если рассматривать инстинкты как отвлечённые процессы, а не буквально — Фрейд всё-таки был достаточно сильным биологизатором, — то можно говорить о процессах деструктивных, разрушающих, и конструктивных. Настоящий момент — место, где они уравновешиваются.
Процесс распада химических элементов, чего угодно, вплоть до ядерного распада на Солнце, уравновешивается другими процессами, которые улавливают энергию распадающегося Солнца и трансформируют её в листочки, цветочки и так далее. Наша жизнь всегда является встречей деструктивных и конструктивных процессов. Именно этого мы напрочь не хотим видеть.
Человечество упорно борется с реальностью. Мы смотрим, например, на фотографии Мадонны и говорим: она выглядит моложе своего реального возраста, и это хорошо. Иллюзия, обман зрения — прекрасная вещь, конечно. Но почему нам это нравится? Почему нам не нравится, когда человек выглядит на свой возраст, по-честному, и делает то, что ему соответствует? Мне самому это тоже иногда не нравится. Наверное, все остаются в душе мальчишками и девчонками, несмотря на совершенно разные годы, и периодически эти мальчишки и девчонки прорываются, делая что-то вполне забавное.
Но когда мы делаем что-то забавное или, наоборот, стараемся делать что-то очень важное, мы всё равно запускаем или поддерживаем определённые процессы. И это могут быть процессы как конструктивные, так и деструктивные. Маленький камешек, с которого начинается лавина, ещё можно удержать. Но когда лавина уже сдвинулась и захватывает всё больше снежной массы, её не удержать. Процесс цепляется один за другой, за третий, и часто непонятно, что будет в конце, что именно его остановит и какими разрушениями всё закончится.
Для человека важно понимать и осознавать мелочи: в жизни есть опасные места, которые стоит проходить как лавиноопасный участок — без лишних движений, не подталкивая кого-то. Если лавина случается, её уже не остановить ни мне, ни кому-то другому. Она разрушит что-то и только тогда остановится.
Люди часто инстинктивно чувствуют, что в их жизни наступил какой-то опасный момент. Некоторые проходят его, а некоторые запускают этот камешек. Потом оказываются в очень сложной ситуации, изменившей всё вокруг. Вроде бы человек сказал что-то лишнее в важных для него отношениях, в особенно чувствительный момент. Через полчаса он мог бы сказать то же самое — и никакого эффекта не было бы. А в этот момент это запустило лавину. Она заканчивается тем, что люди остаются врагами, а оставшееся напряжение начинает разрушать либо самого человека, либо другого.
Эти мелкие, чувствительные моменты невозможно распознать по каким-то внешним психологическим меркам. Обращаться стоит, наверное, только к собственному ощущению, к своим переживаниям: что-то тревожно. Но чтобы не тревожиться, потому что мы не любим плохих переживаний, мы себя бодрим — злостью, яростью, весельем, бравадой: ничего страшного. Конечно, ничего страшного, но тем не менее стоит внимательно относиться к этим процессам. Они всё равно есть и всё равно будут.
В начале своей психотерапевтической деятельности, ещё не в гештальт-подходе, а скорее в поведенческой терапии, я работал в Академии медицинских наук. Это была вторая половина восьмидесятых годов, я был старшим научным сотрудником. Мы периодически проводили эксперименты, и один забавный эксперимент был связан с симптоматическим лечением.
Когда применяются техники, направленные на устранение отдельного психосоматического симптома, а не на человека в целом, возникает интересный эффект. Симптом уходит, но энергия, которая его организует, остаётся. Возникает, условно говоря, «вращение симптома». Сегодня у человека был тик, мы поработали — тика нет, зато появилась экзема. Поработали с экземой — её нет, но полностью нарушился сон, человек вообще не спит. Симптоматическое лечение не устраняет невротический конфликт.
Напомню старую идею, которую Фрид Перлс хорошо знал, потому что двадцать пять лет работал психоаналитиком, прежде чем предложил что-то изменить в этом направлении. Невротический конфликт — это ситуация, когда одна часть конфликта осознана, а другая находится в бессознательном. Вроде бы я изо всех сил борюсь за порядок, стараюсь добиться чего-то хорошего, борюсь за правое дело. Но противоположная тенденция, которая тоже у меня есть, не осознаётся, я её не замечаю. И ровно настолько, насколько пытаюсь сделать что-то конструктивное, одновременно это же и разрушаю.
Например, я борюсь за какую-нибудь немыслимую справедливость и одновременно разрушаю отношения с массой людей, потому что в борьбе за эту справедливость становлюсь психопатом, не дай бог. Невротический конфликт подразумевает, что мы игнорируем встречу двух противоположных сил, которая, собственно, и организует то, что есть.
С одной стороны, это сила, удерживающая все клетки, весь клеточный ансамбль в виде моего тела, которое я в какой-то момент освоил и присвоил. А с другой стороны, внутри этого тела происходит масса разрушительных, но необходимых для обеспечения его функционирования процессов. Если мы поддерживаем только то, что касается роста, размножения и так далее, то действуем в соответствии со старыми идеями. Почему я говорю о них? Потому что они грубые: на самом деле всё гораздо сложнее. Но существовала грубая старая идея, из которой люди тоже решили, что могут изменить весь мир.
Есть ещё одна интересная идея: все эти предсказания и действия относились не к периоду раннего младенчества. Вот родился ребёнок — и не сразу появляются предсказатели, а спустя некоторое время. За это время из совсем биологического существа всё-таки появляются некоторые зачатки сознания, некоторые проявления. Дальше сознание старшего обнаруживает младшего, а младший обнаруживает старшего.
С этой встречей, с этой разницей нужно что-то делать, потому что это действительно естественная разница. Здесь возникает словосочетание, которое у многих вызывает дикую ярость: естественная иерархия. В порядке этой естественной иерархии сколько ни занимайся сексом с мамой, папой всё равно не станешь. Какие-то события уже произошли, уже есть кто-то, кто, например, в китайской традиции называется прежде рождённым. Не обязательно «родители», а именно прежде рождённый: просто есть те, кто родился раньше, потом родились следующие, родятся следующие и так далее.
Это неприятный факт: в любой практической области есть старшие, и к ним надо как-то относиться. Люди, которые продвигают различные области и отрасли, достаточно часто имеют сильное напряжение именно в той области, которая потом была названа эдиповым комплексом.
Поэтому есть вполне различающий вопрос, относящийся к признанию этой естественной иерархии: «Кто твои учителя?» Человек, который с этим разобрался, может их обозначить. А человек, который не разобрался, — такой самоучка: «Ну да, немножко мне помогли те, эти, ещё кто-то, но вообще я сам такой». То есть он хочет быть таким сиротой-Эдипом.
С точки зрения старого психоанализа это была определённая возрастная проблема, ситуация, которую нужно пройти и пережить. Но если двигаться дальше и понимать это событие как присутствующее в нашей жизни, то с точки зрения гештальт-подхода это фактор, который будет всегда. Всегда есть фигуры, которые в силу течения времени оказались раньше. Я всё равно у кого-то учился, и дальше мне нужно что-то с этим делать.
Я могу быть согласен или не согласен, мы можем очень сильно разойтись с этими людьми, я могу продвинуться гораздо дальше — но это ничего не меняет. Моими первыми учителями в области гештальт-терапии были Сигарит Баппе и Вилфред Шлейн. Организация, в которой это происходило, сейчас уже не существует: организации везде распадаются.
Эта организация была построена Иларионом Пецелем, очень важным человеком в истории гештальт-терапии в Европе. По сути, Иларион Пецель основал Европейскую ассоциацию гештальт-терапии. Потом в течение многих лет существовал Институт Фрица Перлса — прежде всего в Германии, Голландии, в немецкоязычной среде. Первая группа гештальт-терапевтов на нашей советской территории обучалась именно в этом Институте Фрица Перлса. Программа была сделана гамбургским филиалом.
И если вы думаете, что они были сильно просветлёнными, преодолевшими эдипов комплекс, то нет ничего подобного. У них тоже была масса проблем со своими учителями, со старшими партнёрами и так далее. Всё это было, есть и будет повторяться много раз.
Именно это напряжение заставляет нас говорить: «Прежде были дураки, строили коммунизм, а вот мы теперь построим что-то лучшее». Они, в свою очередь, говорили то же самое о царском режиме: там все враги, кровопийцы, а мы построим правильное, справедливое общество. Те, кто строил это общество, до этого отрицали тех, кто был до них, — и так далее. Это будет постоянно, и постоянно будет поддерживаться людьми, у которых сильнее эдипальное напряжение. Что делать.
Наверное, это колесо никогда не остановится. Такая программа, такое колесо сансары. Хорошо бы его остановить, но способ остановки только один. Не будем сейчас об этом подробно.
То, что обозначено как эдипов комплекс, эдипальное напряжение, может быть, точнее обозначать как эдипальные отношения. И эти эдипальные отношения я могу замечать в силу своей осознанности. Трагедия Эдипа случилась по какой причине? Все его переживания в драме, то, что он выколол себе глаза, связаны с тем, что он не видел, не знал.
Он не знал, что во встречном кортеже едет его отец. А дальше произошла вполне традиционная разборка в стиле девяностых: кто кому не уступил дорогу. Поскольку Эдип был помоложе и пободрее, он, как более конкретный пацан, уложил этого старого лоха. И только потом понял, что это папа, — отсюда и пошли все проблемы.
Лучше с самого начала замечать, кто кому приходится, кто с кем находится в этой естественной иерархии. Если мы встречаемся, нужно как-то выказывать уважение друг к другу — с одной стороны и с другой. Способность выказать достаточное уважение человеку, который делает даже совсем не то, что соответствует вашим убеждениям, идеям и жизненным установкам, — очень хорошая вещь, предохраняющая от многих проблем.
То же касается переживаний. Эдипальная ситуация как бы регрессивно возвращает нас в двухлетний возраст, в возраст убийцы. Ребёнок примерно от одного года до двух лет не имеет достаточного количества инструментов, чтобы обходить препятствия — неважно, физические или человеческие. И единственная идея, которая у него бывает, — уничтожить, наказать, уничтожить.
В этом смысле люди, которые убивают других людей, на мой взгляд, просто регрессируют до этого же мелкого возраста. Это не подъём, а, наоборот, обратный регресс. Чтобы от этого отказаться, чтобы выйти из этой ситуации, нужно найти какую-то очень осторожную дорожку, чтобы всё не рвануло в эту пропасть.
Как искать эту дорожку? Долгое время я считал, что её вообще нет, что всякая такая ситуация вполне драматична и вывести из неё совершенно невозможно. Некоторый эффект освобождения у меня возник после того, как я посмотрел в Сиракузах, в греческом театре, драму «Царь Эдип». Это было очень интересно: я смотрел её с точки зрения развития коллективного сознания. Коллективное бессознательное меня не очень интересовало.
