Вроде три минуты прошло. Хорошо, давайте начинать тяжелую понедельничную лекцию. В понедельник с утра, понятно, тяжело, поэтому и лекция, наверное, получится тяжелая. Она про психологическую культуру: про то, что культура — это совокупность определенных правил, способов обращения с той энергией и теми переживаниями, которые у нас возникают.
Возрастание и развитие психологической культуры очень часто обозначают как развитие личности. Младенец еще не понимает, как реагировать и что делать, когда стихийно возникает энергетический всплеск. В результате появляются беспорядочные крики от дискомфорта, общее недифференцированное возбуждение. Дальше культура постепенно позволяет это возбуждение удерживать и переводить в возможность немного потерпеть, сказать кому-то, что именно нужно, намекнуть или самому определить, что сделать, чтобы ситуация улучшилась.
В этом смысле культура оказывается даже более широким понятием, которое объясняет формирование определенных психологических механизмов. В стандартной для нас и, наверное, для современного мира культуре мама наклоняется над ребенком, который недовольно ворчит, кричит или еще как-то выражает свое состояние, и предлагает ему следующее культурное образование — желание. Она смотрит на него и спрашивает: «Вот что ты хочешь?» Так постепенно формируется способность упаковать энергетический взрыв, который может означать и что-то хорошее, и что-то плохое, в определенную форму: «Я хочу вот этого», «Я хочу уйти, чтобы никто меня не трогал», «Я хочу вам что-то рассказать», «Я хочу покричать».
Каждое из этих желаний — все равно культурная форма. В соответствии с тем, что принято среди людей, живущих на данной территории и развивавших определенный тип культуры, дальше требовалось делать одно или другое. Например, в культуре, где было развито пеленание детей, многие еще видели эту практику, а возможно, и сами участвовали в ней: будучи запеленутыми или пеленая своих детей. Потом эта культура сменилась, детей перестали пеленать. Вместе с этим изменился и некоторый паттерн удержания: скорее возникла поддержка активности, отреагирования. Думаю, мы еще увидим последствия этого.
Я отлично помню, как меня в советские времена шокировали распространенные во Франции и Италии поцелуи при встрече. Люди радуются и целуются — как же так? Это слишком близко, так не положено. По крайней мере, в северной части так было не положено. Сейчас это распространилось и стало определенной формой: в одном месте так, в другом — по-другому. Устойчивая культура сменилась мультикультурностью.
Из таких простых, мелких вещей постепенно вырастает масса культурных построений: из них, как из цемента, собираются большие здания. Например, представление о том, как культурно должна выстраиваться и выглядеть семья. Здесь тоже все перемешалось, потому что в разных местах по-разному: вроде и так хорошо, и так хорошо. На этом фоне людям становится непонятно, в каком культурном ключе им следовать, потому что общей устойчивости, ясной человеческой культуры как будто еще нет.
Если человек осознает, что чего-то хочет, но при этом нет культуры достижения, возникают самые примитивные действия: если мне что-то нужно, я просто это беру. А если это не мое — как быть? Для этого есть определенные действия: можно попросить, договориться, сделать что-то еще. Но это возможно, если есть культура обращения, культура обхождения, подразумевающая возможность контакта и договора, а также то, что человек, с которым я разговариваю, будет каким-то образом удерживать детские порывы — убить, убежать и так далее. То есть должна быть определенная культура проживания и переживания событий.
Культура является нам и в форме ритуалов, в том числе психологических, внутренних ритуальных действий: пожелания, молитвы за кого-то, способов обращения с желанием. Например, считается, что серьезное желание нельзя никому рассказывать, а то оно не сбудется. Есть и другие культурные способы обращения с тем, что сейчас оказывается освоенным. Например, с сексуальностью. Вроде бы об этом говорится, но само предъявление сексуальности одновременно нарушает и разрушает массу культурных систем. То, как она была встроена в предыдущую культуру, совершенно не похоже на то, как она существует сейчас. Люди очень сильно путаются, у них сталкиваются разные, часто противоположные чувства, и эти чувства надо как-то проживать.
Например, как прожить радость от встречи? Вроде это хорошее событие, но это все равно возбуждение, для которого нужен ритуал. Причем ритуал должен быть моментально согласован с обеих сторон. С одним человеком у нас есть ритуал обниматься, с другим — нет. И это не значит, что с одним отношения очень близкие, а другой страшно далек. Просто запущены разные ритуалы, уже существует определенная культура обращения, и мы ожидаем чего-то в ее рамках.
Очень забавно было видеть столкновение американской культуры, которая предполагает: если тебе что-то нужно, ты об этом скажешь, — и советской культуры, где запрашивать что-то было немного неприлично: мало ли что. Люди, впервые приезжавшие к знакомым в Штаты, долго мучились, пытаясь намекнуть, что было бы хорошо, если бы их подвезли до города. Хозяева удивлялись: «А зачем вы намекали? Вы прямо сказать не могли?» Нет, в соответствии с культурой не могли. То же касается разных бытовых вещей, режима и многого другого.
Наверное, здесь появляется самая первая часть психологической культуры: способность выносить, переносить возбуждение, терпеть его, как-то контейнировать. Эта способность не возникает сама собой. Она рождается в отношениях ребенка с мамой или лицом, ее заменяющим. Очень много контактов людей, которые наблюдают за ребенком, присматривают за ним и воспитывают его, сводятся именно к тому, чтобы в ряде случаев немного его придержать, научить терпеть, не сразу выдавать реакцию.
Вспоминается один действительно знаменитый человек, у которого была специфическая особенность: периодически, по-моему после одного из психоаналитиков, он вскрикивал: «Ух, как я хочу маму бить!» Он заходился в этом крике. Когда с ним работали, я это поддерживал: «Пожалуйста, давай тогда про это побольше». Это происходило в разных группах, в разных местах; он как будто выражал и проживал свою злость, ярость к маме.
Мы с ним открыто говорили о том, что он лежал в клинике и диагностически его обозначали как вариант шизофрении или, возможно, какое-то шизотипическое расстройство. Он об этом знал. И вот в какой-то момент он остановился, лицо у него смягчилось, и он сказал: «А я все-таки маму люблю». Я возмутился: «Ты что, забыл, что ли? Ты шизофреник и должен маму ненавидеть. Все, давай отойдем от идеи, что ты маму любишь. Нет, ты должен ненавидеть, все отлично».
Конечно, это была шутка, но для меня она обозначила очень правильный переход. Эмоции и чувства, проявившиеся у него в тот момент, явно не относились к регистру чувств, искалеченных психозом. Это были нормальные, естественные человеческие чувства. Видимо, агрессия и напряжение со временем как-то прошли через многочисленные контакты, столкновения с людьми в группах и так далее. В результате его долгого пути по разным психотерапевтам изменился его личный статус. Нельзя сказать, что сначала кто-то был неэффективен, а потом появился исключительно эффективный терапевт. Просто весь путь в конце концов привел к изменениям: возникло гораздо больше адекватности, эмпатии и так далее.
Психологическая культура — это еще и способ обращения со своими переживаниями. Я уже упомянул переживания, которые мы маркируем как безумные, психотические. Когда другие люди обращают на них внимание, дети нередко слышат: «Ты что, с ума сошел такое говорить?» или «Ты что, с ума сошел это делать?» Так маркируется нечто, выходящее за рамки привычного, нормального, ординарного способа обращения с миром. А дальше то, что маркировано таким образом, надо как будто взять и разместить где-то в сумасшедшем доме, изолировать от общества и людей.
У каждого из нас есть набор вполне сумасшедших импульсов, которые мы привычно прячем от себя. Если иногда немного их выпускать, напряжения становится меньше. А если у меня строгий режим и я не допускаю никаких действий, представляющихся мне неразумными, напряжение начинает нарастать. Иногда оно доходит до того, что в конце концов действительно срывает крышу. Человек ведет себя очень стандартно, спокойно, никак не проявляет свои импульсы, а потом взрывается и становится абсолютно нерегулируемым и неконтролируемым в поведении.
Поэтому культура обращения с этим внутренним сумасшедшим лучше, если она мягкая: лучше ласково уговорить его, иногда позволить себе что-нибудь немного сделать, если это безопасно. Я знаю довольно много людей, которые периодически устраивают себе кричание в лесу, где их никто не услышит, или какие-то другие действия, позволяющие куда-то деть этот вполне сумасшедший импульс. Спокойная культура обращения с тем, что в каждом из нас немного есть, очень важна. И психотерапевт может сильно помочь человеку обнаружить этот импульс, потому что очень часто такие импульсы сами по себе не плохие.
Это похоже, например, на сексуальные фантазии. Они часто пугают человека, как и некоторые сны, особенно если там присутствует экстремальное насилие. Человек думает: «Ой, что же я такой ужасный садист?» Но речь не о том, что он садист. Просто его желание настолько подавлено, что, прорываясь во внутреннем мире, может проявиться только через экстремальное насилие. Это обозначает степень внутренней зажатости, и все. Не то, что у человека безумная ориентация на то, чтобы всех рвать на куски и убивать, а то, что он слишком пережал, слишком давит на проявление своих желаний — в том числе в культурной форме.
Если говорить о сексуальном желании, то основная разница между сексуальным маньяком и мужчиной с нормальной ориентацией, в общем, в том, что маньяк движется по прямой к своей цели, а нормальный человек совершает разные «танцы»: что-то принести, как-то проявиться, постепенно обратить на себя внимание. Это тоже определенная культура. И сейчас опять совершенно непонятно, как надо быть, потому что перемешано множество культур: каким способом привлекать внимание, выражать уважение, вообще обращать на себя внимание. Все слишком перемешано.
Еще одна особенность психологической культуры — обращение с неизбежным. Неизбежное всегда рядом, просто присутствует все время. Например, неизбежны чувства, потому что управлять ими мы не можем. Мы можем только стараться подготовить среду, в которой чувство может возникнуть, а может и не возникнуть. Чувства, эмоции, переживания — это результат того, что происходит. Мы не в состоянии заменить одно чувство другим. То, что я чувствую, — это то, что со мной случается.
Я могу приготовиться к важному событию и предполагать, что испытаю от него какое-то определенное чувство. Но событие происходит — а чувства нет. Или оно другое, или в нем есть оттенок, которого я не хотел бы, но он все равно есть. И ничего с этим не сделаешь, приходится как-то обращаться. Например, я встречаю человека, которому вроде должен радоваться, но на самом деле испытываю много беспокойства по поводу этой встречи. Тогда я начинаю искусственно, преувеличенно изображать радость, потому что присутствует и другая сторона. В реальной жизни, наверное, лучший вариант — все-таки изображать радость, только не такую дикую, чуть потише. А в психотерапии можно разбираться с этими сложными узелками, где, с одной стороны, есть тревога, а привычный способ не работает.
Понятно, что тогда приходится либо наскоро что-то придумывать, либо импровизировать, либо взрываться. Почему взрываться? Потому что есть хороший стандартный обсессивно-компульсивный способ проживания: терпишь, терпишь, терпишь — потом взрыв. Потом опять терпишь, терпишь, терпишь — и снова взрыв. Так тоже можно двигаться. Это не то чтобы плохой способ, просто взрывы плохо контролируются.
Если удается размещать эти взрывы безопасно, то все нормально. Но иногда они контролируются плохо и происходят совсем не там, где можно было ожидать: рвется там, где тонко. Человек терпит, терпит, терпит — и вдруг возникает какое-нибудь психосоматическое проявление: например, его всего обсыпает сыпью или происходит что-то еще.
В этом смысле процессы, которыми мы себя регулируем, тоже в определенной степени составляют культуру. Есть, например, великолепная культура выстраивания иерархии собственных интересов, беспокойств, отношений — через молитву. Это отличный психотехнический механизм: за кого я беспокоюсь? О ком? Какой вопрос для меня сейчас самый важный? Если я этого совсем не делаю, то и не знаю, что для меня действительно важно, а что нет. А если совершаю такое действие, то к нему нужна подготовка: нужно разложить все в голове.
Это, вроде бы, очень старый способ организации жизни, и масса людей им не пользуется. Но в психотерапевтической работе такая систематизация часто оказывается одной из важнейших задач: понять, где ты находишься, какой сейчас этап твоей жизни, про что он, что является для тебя самым важным. Или, например, кто самый важный мужчина в твоей жизни? А кто самая важная женщина? Есть много вопросов, на которые так просто не ответишь. Но, когда задумываешься и пытаешься ответить, возникают не очень управляемые чувства, с которыми тоже нужно каким-то образом обращаться.
Роль практикующего психолога в этом смысле — поддерживать психологическую культуру. Прежде всего это культура обращения с собой, а уже потом — культура обращения с другими. Хотя, если быть точным в отношении современной теории развития, первоначально мы обращаемся именно с другими. А потом то, что расположено между мной и другими, нужно каким-то образом интериоризировать и построить как обращение с собой.
Поэтому обращение с собой — как будто более высокая ступень по сравнению с обращением с другими. Просто до этой ступени у многих людей руки не доходят. Они регулируют свою жизнь в основном через отношения: через рекомендации, чужие слова о том, что хорошо и плохо, через внешнее мнение о том, что годится, а что не годится, полезен этот продукт или вреден.
Совсем недавно, конечно с точки зрения истории, — где-нибудь лет сто пятьдесят назад — всякие упоминания о сексуальности были бы сочтены верхом неприличия. Это относилось к тому, что вообще было вынесено за пределы общественной жизни, к тому, что никак не регулировалось.
Отношения с людьми, конечно, очень важны. Но важен и баланс: чтобы отношения не размывали меня настолько, что меня как будто нет, что я становлюсь просто проходящими через меня цепочками отношений между одним, другим, третьим человеком. Нужно все-таки удерживать свое я, сохранять идентичность вне зависимости от влияний, которые в разные моменты могут быть одними, другими, третьими.
Если двигаться за этими влияниями, можно оказаться очень далеко от той идентичности, которая на самом деле тебе подходит, которая биологически для тебя наиболее удобна. Но для этого нужно знать свои особенности, понимать некоторую свою данность. Как уже говорилось, не вытеснишь ни возраста, ни пола. Нужно понимать свой возраст, какие реальные задачи можно перед собой ставить, на что и когда хватит сил, какой вообще может быть длина у этих проектов.
Проект может выходить далеко за рамки человеческой жизни: можно начать действие, которое потом будет двигаться дальше. Но встреча с практикующим психологом — это все-таки остановка активных действий. Когда я говорил о минимальной пользе от похода к психологу, я имел в виду следующее: в течение одного часа вы хотя бы не едите что попало, не имеете дела неизвестно с кем и на каких условиях. В течение этого часа вы точно не попадете под машину и не окажетесь в какой-то другой опасной ситуации.
Вокруг вас возникает островок безопасности, на котором можно расположиться, посмотреть, как говорится, перышки почистить, увидеть, что вообще есть. Это минимальная польза такой процедуры, но она уже достаточно важна. Для многих людей хотя бы час не делать в жизни глупостей — дорогого стоит.
Частная психологическая практика — это тоже определенная культура, определенный ритуал, в котором существуют устойчивые формы.
