Добрый вечер. Меня зовут Николаевна Садыхова, я живу и работаю в Одессе. Я гештальтерапевт и веду обучающие программы по гештальтерапии. Есть такое понятие, как специализация: это отдельный цикл, посвящённый тому, как работать с запросами клиента, связанными с заболеваниями, в том числе с заболеваниями детей.
Тема нашей лекции звучит примерно так: вместо чего мы болеем? От чего мы болеем, для чего нам это нужно и что мы заменяем болезнями? Если что-то будет непонятно, интересно или захочется возразить, пожалуйста, перебивайте и задавайте вопросы по ходу. Мне такой разговор даже интереснее.
Врачеванием человечество занимается очень давно, и интересно наблюдать, как оно трансформировалось исторически. Когда-то это был удел знахарей и шаманов, которые лечили способами, вызывающими у современного человека, особенно настроенного медицински, скорее иронию. Тем не менее с помощью трав, святой воды, ритуалов, пританцовываний и заговоров они каким-то образом помогали людям. До сих пор известно, что в архаических племенах шаманы лечат местных жителей, хотя приехавших европейцев теми же способами, как правило, не лечат.
Потом медицина стала двигаться в сторону более научного подхода. В Средние века начали говорить, что шаманские заклинания — ерунда, а болезни гнездятся во флюидах, то есть в жидкостях, текущих по телу: крови, желчи, лимфе. Отсюда бесконечные кровопускания, попытки вывести «чёрную кровь». Это уже был переход от мистического взгляда к более редуцированному: лечить не человека целиком, а его флюиды.
Когда появилась возможность изучать строение тела и проводить аутопсии, пришли к выводу, что болезнь гнездится не во флюидах, а в отдельных органах: печени, сердце и так далее. Редукция продолжалась. Вирхов, с появлением микроскопа, показал, что болезнь можно искать в клетках. Научились изучать гистологию, исследовать клетку, обнаруживать патологию на клеточном уровне.
Но получается как с той кошкой: разобрали на мелкие части, всё поняли про мелкие части, собрали — не работает. Чем больше мы детализируем, тем меньше, кажется, понимаем, как всё работает вместе. С появлением психоанализа и Фрейда был сделан первый шаг к обнаружению психики и её влияния. Американский психоаналитик венгерского происхождения Александр сделал важную попытку развернуть медицину обратно к чему-то более общему, к пониманию человека как целого. Потому что лечить каждый отдельный орган недостаточно: вроде бы одна и та же гистология, но один человек болеет, а другой нет.
Сейчас холистический подход к человеку, его состоянию, болезни и душевному покою постепенно набирает силу. В традиционной медицине это заметная тенденция. В профессиональном кругу врачи обычно говорят о ценности лабораторных и аппаратных исследований: если мы чего-то не знаем, значит, ещё не сумели достаточно обследовать, обнаружить ген или иной механизм заболевания. Психологический подход порой воспринимается как недостаточно научный.
Но на практике врачи достаточно часто говорят пациенту: «Обратитесь к психотерапевту». Это происходит, когда страдания не подтверждаются клиническими и лабораторными исследованиями, а иногда и тогда, когда они подтверждаются, но врач чувствует: страдания пациента и усилия по их устранению почему-то не дают результата. Вроде всё сделано как положено, а лечение не работает. Интуитивно врачи понимают влияние психологических и эмоциональных факторов, хотя объяснить это медицинским языком бывает трудно.
В XIX веке между страдающим человеком и врачом появился третий участник — аппарат исследования, лаборатория. О психологическом факторе говорили в основном в связи с врачебной деонтологией: врач должен быть поддерживающим, отношения между врачом и больным влияют на лечение. Но это воспринималось скорее как небольшая уступка, а технологический подход казался единственно по-настоящему научным. Сейчас всё понемногу меняется.
Я гештальтерапевт, и для меня важен вклад гештальт-философии в развитие психосоматики. В начале жизни всё происходит через маму или того человека, который воспитывает ребёнка. Ребёнок ещё ничего не понимает, но очень тонко улавливает малейшие изменения психического состояния мамы. Если мама делает всё, чтобы ребёнку было хорошо, и при этом изматывает себя, ей приходится прятать от себя собственную усталость и раздражение. Ребёнок это чувствует.
Наверное, мамы замечали: если мама укладывает малыша и после этого ей никуда не нужно бежать, если она просто ложится рядом, укачивает и иногда засыпает вместе с ним, ребёнок засыпает мгновенно. Но если она ложится с мыслью: «Сейчас я его уложу и быстренько пойду сделаю то, то и то», — ребёнок может не засыпать совсем. Ему передаётся напряжённое желание уложить его и поскорее освободиться. А ребёнку важно, чтобы мама была рядом.
Когда ребёнок подрастает и начинает говорить, у него появляется возможность обеспечивать некоторые потребности не только с помощью тела, но и с помощью слов. Можно не просто громко и истошно кричать, а сказать: «Я хочу есть», «Мне жарко», «Мне холодно», «Иди сюда». Это уже психический способ обслуживания своих потребностей. По мере взросления у нас становится всё больше возможностей удовлетворять их с помощью психики.
Параллельно идёт процесс эмоционального научения. Ребёнок ещё не знает, что с ним происходит: он ощущает дискомфорт и кричит. Мама говорит: «Жарко моему малышу, давай снимем кофточку». Ребёнок сучит ногами, злится — мама говорит: «Разозлили ребёнка». Или: «Грустно моей девочке», «Ты испугался». Так ребёнок постепенно начинает понимать, что именно с ним происходит. Чем более компетентна мама в эмоциональной сфере, тем легче ребёнку научиться распознавать и выражать свои состояния.
Мы постепенно переходим из зоны сомы, тела, в зону психики, души, психологии — если этому не препятствуют. При благоприятном развитии человек всё больше может удовлетворять свои потребности психологическим способом. Но мы существа социальные, и в каждой семье с эмоциями обходятся по-разному.
В каких-то семьях есть запрет или неодобрение раздражения. Семья может быть внешне благостной и ровной: никто никогда не повышает голос. В других семьях не разрешено веселиться: «Смех без причины — признак дурачины», «Будешь потом плакать». Там всё серьёзно: что за дело веселиться? Где-то невозможно грустить: «Держи хвост пистолетом», «Как дела?» — и положено отвечать: «Лучше всех». Стоит кому-то загрустить, как окружающие говорят: «Не грусти, улыбнись, будь покрепче». Где-то нельзя проявлять нежность, нужно быть сдержанным и внимательным, нельзя «варежкой хлопать», необходимо всё время быть настороже, чтобы тебя не обманули.
Психологическая культура семьи очень сильно влияет на ребёнка. Маленький ребёнок чрезвычайно заинтересован в том, чтобы получать любовь близких: он зависит от них, без их заботы не выживет. Поэтому потребность в хорошем отношении к себе у него огромна. Допустим, ребёнок начинает громко смеяться в интеллигентной, воспитанной семье. Ему, возможно, никто не скажет: «Закрой пасть», но мама сделает испуганное лицо, у бабушки поднимется давление, дедушка начнёт нервно ходить по квартире. Взрослые напрягутся, и ребёнок поймёт, что сделал что-то не то.
Тогда ему приходится удерживать свою эмоцию. Каждый раз, встречаясь с такой реакцией, он всё сильнее учится сдерживаться. Но удержание эмоции требует напряжения. Чтобы удерживать гнев, нужна одна мышечная комбинация; чтобы удерживать смех, который взрослые считают неуместным, — другая. Если это становится культурой семьи, то определённые группы мышц и органы, обеспечивающие выражение эмоции, всё время остаются в слегка напряжённом состоянии.
Это большое напряжение для ребёнка. Но когда оно становится хроническим и постоянным, оно перестаёт ощущаться. Мышцы и органы всё время немного напряжены — и это становится фоном. Как если бы дождь шёл всегда: если вы никогда не слышали, как бывает без дождя, то такая жизнь кажется нормальной. Конфликт как будто разрешился, но сформировался характер: грустный ребёнок, весёлый ребёнок, щедрый ребёнок, милый мальчик. Это ещё не болезнь, но уже характер.
Одна из теорий возникновения психосоматических заболеваний говорит о том, что в хронически напряжённых участках организма иначе распределяется кровь, меняется тонус сосудов. Это места, где впоследствии может развиться заболевание: участок всё время находится в другом режиме.
Если человека вырастили так, что слабость недопустима, что нужно работать, чтобы тебя уважали, стоять на своих ногах, ни от кого не зависеть, не показывать слабость и не утомляться, то организм может стать союзником. В конце концов, увидев, что человек уже сходит с дистанции, он выдаёт ему, например, гипертонию — и миленько два года ждёт отдыха. Это, конечно, всегда не вовремя и очень раздражает, но тем не менее человек отдыхает, и о нём заботятся.
При этом болезнь не обязательно связана именно с потребностью в заботе. Сколько людей, столько внутренних, индивидуальных мотивов для того, чтобы это случилось. Можно заболеть, чтобы чего-то избежать, но я вовсе не думаю, что люди болеют намеренно. Мне это очень важно подчеркнуть. Например, сегодня я шла на лекцию сразу после группы. Между группой и лекцией был совсем небольшой перерыв. Утром мне хотелось идти на лекцию, а когда группа закончилась, я как будто всё ещё была в отношениях с ней: внутренне завершала, допереживала то, что там происходило. Идти не хотелось.
Если бы я этого не замечала и не говорила знакомым: «Вот сейчас мне не хочется», то вполне могла бы, допустим, подвернуть ногу по пути на лекцию или ещё как-то избежать того, чего не хочется. Слава богу, я замечаю, чего мне хочется. И это интересная вещь: если ты способен заметить и позволить себе не хотеть, у тебя меньше шансов заболеть. Получается, как будто ты имеешь право болеть, не хочешь, но выбираешь делать.
Какие ещё есть препятствия для психологического функционирования? Очень строгие, навсегда запечатлевшиеся в нас представления о том, как должно быть: какой человек считается хорошим, какой плохим, как можно разговаривать с близкими и как нельзя, как можно разговаривать с далёкими и как нельзя. Эти знания о том, как мы должны себя вести, на самом деле становятся серьёзным психогенным фактором, который может способствовать болезни.
Если мы знаем, что нельзя отказывать и говорить «нет», когда нам чего-то не хочется, то каждый раз, отказывая, будем считать себя виноватыми, нехорошими. Если же мы заболели и поэтому не делаем то, чего не хочется, мы хорошие люди, только болеем. Болезнь как будто даёт право. Я знаю людей, которые расхрабривались и покупали себе больничный на три дня, а к концу первого дня действительно заболевали. Но как только заболевали, сразу всё отпускали.
Препятствие для свободного функционирования на границе контакта обусловлено тем, что мы очень социальные и очень воспитанные люди. Нас очень сильно обучили тому, какими мы должны быть. Я, конечно, не сторонник абсолютно свободного и произвольного поведения человека среди себе подобных. Но я за осознанность, за замечание своих потребностей и за свободу выбора.
Когда мы позволяем себе переживать всё то, что переживаем, — и радоваться в полную силу, и чувствовать то, что с нами случается, — это важно. Но на какие-то чувства у нас есть разрешение, а на какие-то нет. Тогда мы испытываем вину, стыд, страх: страх того, что таких нас бросят, не справятся с нами. И мы либо вообще не чувствуем, либо пытаемся заставить себя не чувствовать, не замечать. Наши неудовлетворённые потребности, маркируемые этими чувствами, остаются для нас недоступными.
И только потом, когда жизнь вдруг заваливает и начинаешь задумываться: «Что я получил благодаря этой болезни? Чего избежал? Что эта болезнь может для меня означать на символическом уровне?» — обнаруживается, что благодаря болезни ты правда что-то приобрёл. Но сопротивление этому вопросу очень большое. Попробуйте спросить человека: «Что ты получаешь с помощью своей болезни?» Какой будет ответ? «Ничего. Только мучения, страдания и слом всех планов». Отчасти это правда. Но если заглянуть дальше, там обязательно можно что-то найти.
Самое важное в обращении к симптомам болезни как к сигналу организма — индивидуальность. Не дай бог встать на позицию, что определённые болезни обозначают одно и то же у разных людей. Это снова попытка унифицировать, то есть не заглядывать в себя. Например, если я знаю, что больной позвоночник символически означает: «Ты слишком много на себя свалил и не выдерживаешь опору», — то очень легко прочесть это где-нибудь у Луизы и сказать: «А, вот почему у меня болит». Начинаешь что-то с себя сбрасывать, а позвоночник всё равно болит. Это очень формальный подход.
Заглянуть в себя — непростая вещь, это вообще удел психотерапии. Никто не отменял механизмы психологической защиты и сопротивления. Когда мы сами пытаемся себя лечить, все эти механизмы срабатывают. Мы, как нормальные люди, избегая боли, обманываем себя так, как ни одного психотерапевта не обманешь. Кажется: зачем мне в себе ковыряться, кто лучше меня знает меня? Но обычно мы сами себя знаем хуже. У нас есть какие-то представления о себе, а другие люди вдруг говорят: «Нет, всё-таки иначе». То есть мы себя обманываем. Поэтому индивидуальность здесь очень важна.
Я приводила на психотерапии показательный пример. Почти одновременно были две клиентки, у обеих фибромиомы — доброкачественные новообразования. Когда мы исследовали их переживания и отношения с сексуальностью, одной задали вопрос: «Что первое приходит тебе в голову?» Она сказала: «Это мне за моё грязное». Это была эмоциональная, активная женщина, живущая в зоне привязанности. Её муж плавал, подолгу отсутствовал дома, и за это время она успевала несколько раз влюбиться и разлюбиться — внутренне, не обязательно внешне. Мужа и семью она ценила, но ничего с собой поделать не могла. Изо всех сил старалась быть верной и всё равно ощущала себя греховной. Мужу она ничего не говорила, он не знал. Для неё болезнь была наказанием.
Вторая женщина на подобный вопрос сказала: «Ой, чтобы он от меня ужасно отстал». Она была верной, прекрасной, воспитанной в пуританском стиле, жила с мужем, который казался ей неприятным животным: мужчине, мол, от женщины нужно только одно, а женщина существует для деторождения. Ей самой это как будто не было нужно. И первое, что она вспомнила, когда ей сказали о фибромиоме, — облегчение. Она прямо представила, как приходит домой и говорит: «Извини, я буду лечиться», — чтобы от него сбежать.
Психотерапия с этими двумя женщинами была совершенно разной. Одной нужно было разрешить себе быть такой, какая она есть, признавать свои отношения и переживания. Другой — разбираться с тем, как она может выстраивать границы и не использовать болезнь как единственный способ отдалиться.
Телесные симптомы могут переносить нас в состояние, в котором снижается очень большое напряжение. В гештальт-подходе это называют способом прерывания контакта, но болезнь может быть и способом организовать контакт. Например, женщина говорит: «Если я перестану болеть, кто будет покупать мне новые вещи? Муж заботится о деньгах». У женщин часто забота выражается эмоционально: «Моя ласточка, отдохни». А для мужчины это может означать действие: купить платье, сумочку. Это его способ сказать: «Я люблю тебя, я о тебе помню, я тебе сочувствую». И тогда женщине приходится болеть, чтобы это получить.
Хотя в терапии иногда выясняется, что муж слышит и просьбы. Женщина всю жизнь болеет, потому что убеждена: он её просто не слышит. А психотерапевт спрашивает: «Ты пробовала просто попросить?» Она отвечает: «Да». «Как?» — «Я говорила: почему ты мне не покупаешь сумочки? Вот муж Кати ей всегда покупает сумочки». Но просила ли она? Нет, она упрекала и сравнивала своего мужчину с другими. После этого не очень хочется покупать сумочку. Скорее хочется ответить: «Посмотри, Катя делает то-то и то-то, а ты?» Это один из поводов для семейных скандалов.
Если у женщины появляются другие психологические возможности жить на границе контакта, у неё исчезает необходимость болеть. Психотерапия в этом смысле может быть профилактикой заболевания: происходит как бы новая десоматизация. Когда мы болеем, психологическое содержание замещается соматическим. А психотерапия открывает другие пути, расширяет творческое приспособление к жизни. Можно, например, не поехать к любимой бабушке, потому что не хочется видеть её вредную соседку, не ссылаясь на плохое здоровье, а сказав, что у тебя зачёт и ты не можешь. Вместо того чтобы заболеть, только чтобы не ехать к бабушке.
Соматизация остаётся возможностью, но перестаёт быть единственной. Болезнь — не наш враг, а последняя отчаянная попытка получить то, что нам нужно, уже прямо за наш счёт. Как будто заботящийся родитель видит, что его хозяин сам не может остановиться и отдохнуть.
Очень интересно наблюдать, как студенты, которые идут в индивидуальную терапию и реально учатся, постепенно начинают меньше болеть. Будто болезнь, как бдительный и заботящийся родитель, видит, что человек учится жить по-новому, становится всё более гибким. И тогда этот родитель успокаивается: уже можно немного отдохнуть, не всё время стоять на посту и работать, можно отказаться, сказать «нет», и всё будет в порядке.
Я недавно встретилась у Владимира Таркина, он юнгианец, с описанием болезни рака. Это заболевание вызывает много страха. У многих бывает: где-то кольнуло — и думаешь, наверное, рак. Пока не выяснишь, рак или не рак, не успокоишься. Но эта болезнь показательна в плане того, что происходит на клеточном уровне нашей телесной жизни.
Как живёт раковая клетка? Это клетка, которая вдруг перестаёт выполнять нормы и правила здоровой клетки. Здоровая клетка рождается, растёт, зреет и потом, если нужно, делится. Раковая клетка отказывается от этой игры: не успев вырасти, она тут же делится снова. Она как будто отказывается взрослеть. Правило «размножаться только после того, как вырастешь» для неё не действует.
Зрелая клетка организма для своего роста нуждается в кислороде, то есть в обмене с другими клетками. Лёгкие вдыхают кислород, кровь приносит его клетке — это отношения, взаимодействие. Раковая клетка, как описывается, переходит на архаический способ обмена, на брожение: кислород ей не важен, она как будто ни от кого не зависит. Здоровой клетке нужны другие клетки, а этой — уже нет.
У здоровой клетки есть контактное торможение. Она растёт, чувствует рядом другую клетку — и рост приостанавливается. Раковой клетке всё равно: она растёт, делится, увеличивается, не останавливается. У неё огромное ядро, она всё время нацелена на размножение. Ей не нужно достигать зрелости, не нужно слушать, кто рядом.
Есть и границы. Здоровая клетка не выходит за границы своей ткани: в её устройстве задано, до какого размера и до какой высоты расти. Она подчиняется этому. Раковая клетка пробивает даже базальные мембраны между тканями, проламывает всё на своём пути. Предполагают, что малигнизация, переход на такой способ функционирования, может происходить из-за длительного токсического, физического или механического воздействия: отравления, яркого света, постоянного давления, травмирования. Клетка всё время подвергается вредному воздействию и реагирует мутацией, как будто протестом.
Нельзя сказать о раковых клетках, что это сообщество клеток. Материнская клетка без зазрения совести пожирает своих детей, а дети без всякой благодарности пожирают и вытесняют первоначальную клетку. В опухолях часто в центре образуются зоны некроза. Они ведут себя совершенно эгоистично, в отличие от здоровых клеток: делают что хотят, невзирая ни на что.
И получается любопытная вещь. С точки зрения организма, в котором возник рак, это катастрофа. А с точки зрения раковой клетки — освобождение, бунт. И даже неважно, что этот бунт бессмысленный и беспощадный: в конце концов погибнет организм, в котором он случился.
Но, похоже, психологический компонент у раковой клетки связан с поведением человека чрезмерно компенсированного, такого нормотоника. У него всё нормально, всё социально отлажено, ничего не выбивается за рамочки. В нём так много жертвенности, внимания к окружающим, вот этого контактного торможения: «Чтобы он не огорчился, я промолчу; чтобы его не задеть, я не сделаю». Этого становится так много, что оно оказывается той бабочкой, которая садится на чашу весов. Иммунная система организма могла бы подавить где-то взбунтовавшуюся клетку, но у неё уже нет сил: всё настолько подавлено, что истощены механизмы подавлять что-то ещё.
Давайте нарисуем психологический портрет человека, предрасположенного к этому, через полярности. Если раковая клетка отказывается от родителей и ведёт себя как эгоистичный ребёнок, каким должен быть человек в полярности? Слишком ответственным. Если раковая клетка не признаёт границ — ни чужих, ни собственных, словно их совсем нет, — то в полярности человек, наоборот, всё время всех пускает на свою территорию. Если раковая клетка питается своим, то полярность — кормить, кормить, всё время насыщать других.
Это же заболевание бывает и у маленьких детей. Это правда, и вопрос очень интересный. В каждом заболевании есть психосоматический компонент. Когда ребёнок болеет, он может обслуживать потребности родителя. Но невозможно ответить на такой вопрос в общем виде. Нужно смотреть на ребёнка и маму, на их взаимодействие: что происходит в семье, какое там послание, что обеспечивает тяжело больной ребёнок маме, что это за заболевание. Каждый раз нужно разбираться, как именно это происходит в конкретной семье.
Дети рождаются для того, чтобы быть здоровыми. Мы — мощный саморегулирующийся механизм. Но потом возникает столько социальных препятствий для здоровья и столько разных потребностей, которые мы не можем просто так потребовать.
Мама — вообще крайне интересное существо. Если вы встречаетесь с нарциссически уязвимой мамой, то понимаете, что это значит: всё, что она делает, должно быть прекрасным. Родился ребёнок, здоровенький, мама его покормила — и никакого подвига в этом материнстве как будто нет. Для нарциссически уязвимой матери это как-то неправильно: ей нужно что-то великое.
И вот ребёнок полдня не какает. Мама возбуждается, начинает думать, метаться, звонить, спрашивать у всех, что делать, общаться с педиатром. Ей говорят: если вставить кусочек детского мыла, ребёнок покакает. Она это делает, ребёнок какает, мама счастлива. Ребёнок слышит не беспокойство мамы, а её счастье. Как вы думаете, будет ли он дальше какать, если его некаканье оборачивается для мамы таким счастьем, такой нежностью? Может, это кажется смешным, но это правда так.
Мама, которая пищит, чтобы ребёнок кушал, часто сталкивается с тем, что он не ест. Мама, которая контролирует, покакал он или нет, — с тем, что он не какает. Мама, которая хочет, чтобы он очень хорошо знал английский, — с тем, что английский в него никак не помещается.
Или, допустим, мама родила ребёнка, всё хорошо, ребёнок подрастает. Её вроде никто не гонит на работу, но она выросла с ощущением, что выращивание ребёнка — это примитивные вещи: сопли, пелёнки, а женщина должна самореализоваться, быть профессионалом и так далее. Уже прошло три года, ей надо выходить на работу, но она не очень понимает, как выйдет, в ней много неуверенности. Вроде надо, но страшновато. И вот она совсем собралась на работу — а ребёнок заболел. Всё, мысль о работе пока отложена, мама спокойна, у неё нет внутреннего конфликта и напряжения. Маме очень хорошо. Ребёнок начинает болеть, болеть, болеть.
Та же история с садиком. Если мама отдаёт ребёнка в сад, она частично освобождается и может заняться чем-то другим. Но если в этой зоне у неё есть внутренний конфликт — например, она не хочет работать или боится работы, а просто сказать «не хочу работать» вроде нельзя, потому что стыдно перед мужем или перед мамой, — тогда она отдаёт ребёнка в сад, а он болеет, болеет, болеет. Все говорят: адаптация, аллергия, в садике много микробов. Но ребёнок ведь и до этого ходил по улице, и те же микробы там летали. У ребёнка тоже есть адаптационный механизм: он зовёт маму назад, проверяет, где она. И если ребёнок проверяет, а мама готова вернуться, потому что ребёнок болеет, то в результате мы получаем «садовского ребёнка» — такого, у которого всё время что-то течёт и что-то ещё происходит. Сколько психологического компонента в каждом отдельном случае, нужно разбираться в психотерапии.
Я всё это говорю к тому, что онкозаболевание — суровая вещь, но всё равно надо смотреть, что там завязано. Антираковая программа — это некоторый эгоизм, некоторая бесцеремонность, свобода говорить «нет» близким людям. Но это не значит, что нужно вести себя как раковая клетка в полном объёме. Если в вашей жизни есть хотя бы кусочки, где вы напоминаете себе раковую клетку, поставьте себе плюс и скажите: благодаря этому у меня, скорее всего, не будет рака. Чем более вы приличный человек, тем больше вам может быть нужен перерыв и перекур.
Ещё одна интересная тенденция, которая ведёт к психосоматическим заболеваниям, связана с конфронтацией с биологическим ритмом жизни. Древние народы, которые в меньшей степени утратили связь с корнями, с архаическим способом жить в мире, иначе относятся к жизненному циклу. Для них это не конец жизни, а край мандалы, после которого движение идёт внутрь, опять к центру. У архаических народов нет представления, что молодость — это хорошо, а старость — плохо. Когда мы рождаемся, мы как бы идём от себя к миру, а после края мандалы идём от мира к себе. По мере старения мы возвращаемся к себе и уходим туда, откуда пришли.
Они не сопротивляются тому, что происходит с организмом. Например, у женщины начались регулы — она становится женщиной. В нашем обществе регулы начались, но это же ещё ребёнок, правда? Мы удерживаем молодых мужчин и женщин в инфантильном состоянии. А там у девочки начались регулы, она стала женщиной, начинает рожать, и у неё нет страха: не рано ли? Пришло время — и это происходит. Нет беспокойства о самореализации, о том, как отнесётся отец. Все относятся к этому как к естественному процессу.
Мы же что только не рассказываем: организм ещё не созрел, надо подождать. Но регулы обозначают, что он созрел, что всё уже может происходить. Социально мы к этому не готовы и долго удерживаем человека в прежнем состоянии.
Потом, когда мы добираемся до края мандалы, мы пытаемся максимально расширить её границы, отдалить этот край, придумываем много разных проектов. У архаических народов нет такого понятия, как острый возрастной кризис. А ведь это биологически обусловленный процесс. Человеку в очень зрелом возрасте уже не нужно так бойко охотиться, чтобы добывать дичь и кормить детей: его дети выросли и сами кормят своих детей. Не нужно быстро бегать, прыгать, доказывать, что ты моложе, чем есть. У них это естественный циклический процесс — старение.
Тогда и большое количество кальция в костях становится лишним, не нужным, не усваивается. Уходят гормоны, которые делают нас детородными, уходит кальций. Но они не пытаются с этим бороться: не занимаются сексом в особо напряжённых позах, не танцуют на дискотеках, не прыгают с парашютом, лишь бы доказать что-то себе и другим. Они не отодвигаются от этого естественного процесса, и всё происходит спокойно. Поэтому у них нет таких заболеваний, как токсикоз беременности, нет послеродовых депрессий, нет лишних переломов. Они удерживаются здоровыми.
Я, конечно, не призываю жить по этим законам: если в девять лет начались регулы, то сразу рожать. Непонятно, как именно с этим обходиться. Но важно помнить об этом и замечать свои потребности, соответствующие возрасту.
Наши страхи и неврозы часто связаны с тем, что мы пугаемся: «Боже, у меня уходит желание». Неважно, сексуальное ли это желание, желание тусоваться на дискотеках или шумно праздновать Новый год в компании друзей. Хочется тихонько, дома. Но: «Боже мой, неужели я старею?» Ну да, в общем. Смотря как к этому относиться. Вы правда меняетесь, правда меняемся. И что-то, чего раньше хотелось, теперь уже не хочется.
В состоянии ли мы воспринимать изменение своих желаний и потребностей как естественное течение жизни или впадаем в ужас? Когда сорокалетняя женщина говорит: «Боже, что делать? Я не хочу идти в компанию. Но это же будет означать, что я постарела», — по сравнению с чем она постарела? Она просто другая, не такая, какой была раньше. Или мужчина, который в юности легко реализовывал сексуальные потребности, а теперь возбуждение случается раз в две недели, но ему стыдно в этом признаться, потому что это вроде как нехорошо.
Мне поэтому очень нравится подход гештальтистов — внимание к индивидуальности, к аморальности и нежелание опираться на интроекты, готовность замечать человека, который сидит перед тобой, таким, какой он есть, и позволять ему чувствовать то, что он чувствует. Тогда как будто исчезает необходимость что-то от себя скрывать, что-то из себя выдавливать, делать из себя не того, кем ты являешься на самом деле.
Мне кажется, специальных усилий по работе с психосоматикой в психотерапии можно не делать, потому что сама психотерапия и является этим проектом. Чем более ты осознан, тем больше у тебя творческого приспособления. Что значит быть осознанным? Заметить себя, заметить другого, заметить, что происходит между нами, заметить свою потребность. А дальше мы способны обойтись с этим достаточно творчески.
Не всё обязательно нужно удовлетворять напрямую. Можно болеть, а можно соврать, что заболел. Но для этого нужно преодолеть интроект о том, что врать нехорошо. По крайней мере, задаться вопросом: кому нехорошо? Правда ли так уж хорошо всегда быть честным — не только для самого себя, но и для других? Иногда для другого тоже лучше соврать. Но есть социальный интроект, что человек должен быть чистым, честным, сильным, щедрым. А потребности у нас витальные. Мы действительно живём по принципу удовольствия: нам хочется избежать неудовольствия и дискомфорта. Иногда мы избегаем его за свой счёт. Раковая клетка делает это прекрасно. Другое дело, что её путь становится окончательным, бесповоротным.
Психосоматическое балансирование — очень мощный приём. Допустим, у человека был тяжёлый ревматоидный артрит, а потом с ним случилась параноидная шизофрения — и артрит пропал. Вот что такое балансирование. Если болезнь была единственным доступным способом что-то получить, то шизофрения может обеспечивать всё то, что обеспечивал ревматоидный артрит. Человек обездвиживается, испытывает боль, окружающие помогают ему или, по крайней мере, относятся с сочувствием к тому, что он уже не может выполнять все свои обязанности и нести всю ответственность. Шизофрения, на мой взгляд, компенсирует это даже с избытком: претензии не предъявляются уже не только к тому, у кого болят суставы, но и вообще к деятельности человека.
Очень многие люди стараются всё сделать правильно и вовремя, за многое отвечать, быть очень взрослыми. Но получается интересная штука: чем больше они это делают, тем больше живут как на войне — всё контролируют, напрягаются, борются. А организм при этом работает наоборот, как будто бы наступило мирное время: перерабатывает, усваивает. В военное время, когда включена симпатическая система, мы обычно не болеем и не хотим есть, потому что вся энергия направлена вовне. А здесь человек всё время воюет, но организм ведёт себя так, будто живёт в мирное время.
Почти все люди с такими заболеваниями на самом деле очень нуждаются в зависимости, в зависимом положении: чтобы кто-то кормил, чтобы не они сами отвечали, чтобы можно было ничего не делать, а организму оставалось только перерабатывать. Но выявить это из их независимости почти невозможно. Человек живёт по принципу гиперкомпенсации.
Гештальтисты говорят о способах прерывания контакта — например, о ретрофлексии, проекции. Человек по отношению к другим делает то, в чём очень нуждается сам. Попробуйте увидеть эту потребность у ответственного мужчины, у которого периодически язвенные кровотечения: он обо всём переживает, всё контролирует, старается обеспечить семью, детей, внуков. А глубоко внутри у него чаще всего вытеснена потребность в зависимости.
Препятствием может быть интроект, который говорит, что такому мужчине нельзя быть зависимым. Или женщине. Женщины, кстати, реже болеют язвенной болезнью желудка: на мужчину культурно возложено больше ответственности. Женщина, если удачно вышла замуж, родила детей и даже не зарабатывает, всё равно не обязательно будет серьёзно осуждена. Мужчине сложнее, поэтому язвенная болезнь у них встречается чаще.
Иногда это лежит на уровне интроекта. Рядом может быть заботливая жена, дети не нуждаются в постоянной помощи, вроде бы можно расслабиться, но интроект не позволяет. А иногда действует внешний фактор: человек очень хочет зависеть, но никак нельзя, потому что близкие уже заняли в семье активную нуждающуюся позицию, нишу больных. И он уже не может себе этого позволить.
С сахарным диабетом тоже есть интересная психологическая корреляция, связанная с внутренним конфликтом. В глубине может лежать сильная потребность в детскости: совсем ни за что не отвечать, ничего не понимать, ничего не делать, отказаться от решений и взрослых действий. Не обязательно, конечно, но сахарный диабет вполне может это обеспечивать. Там механизм песочных часов: в одном месте прибыло — в другом убыло.
Когда прямо спрашиваешь человека и предлагаешь представить себя ребёнком, иногда становится видно, насколько мучительной для него представляется взрослая жизнь. Работа тяжёлая, денег мало, жить негде. Но ведь есть люди, с которыми происходит то же самое, и они всё-таки живут, принимая это с большим оптимизмом. А кто-то страдает, даже когда всё не так плохо. Взрослая жизнь сама по себе не обязательно мучение.
Кроме того, существует множество посланий: «Радуйся, пока маленький», «Вот пойдёшь в школу — начнёшь учиться», «Выйдешь замуж — тогда узнаешь». Такие послания могут быть наполнены тяжестью существования. Тогда возникает неосознаваемый страх перед взрослой жизнью, страх взросления. Сахарный диабет — это ведь «сладкое в крови», как будто всё время нужно быть сладким, как маленькие дети. Символические вещи иногда прямо звучат.
Интересно смотреть на образ жизни родителей, на послания, которые они передают ребёнку. Некоторые родители могут чрезмерно опекать. Но не будем забывать об анатомических причинах, например о дефиците поджелудочной железы. Я ни в коем случае не хочу сказать, что медицина здесь совершенно ни при чём. Симптом может перейти в болезнь, и гипертоники должны получать гипотензивные средства, диабетики — необходимое лечение.
Это не мешает заниматься психотерапией, которая позволяет уменьшить психологический компонент заболевания. Тогда рецидивы могут быть реже, ремиссии — длиннее, а сами рецидивы — менее деструктивными. Если раньше давление поднималось, условно, до 240 на 180, то теперь оно может подниматься до 180 на 130 — и гораздо реже. Но не надо впадать в другую крайность: говорить, что медицина бессильна, а психологи всё исправят. Это тоже неправда.
Одно дело, когда лечат симптом, и другое — когда заболевание существует длительно, когда уже включились органические изменения. В таких случаях всё равно нужна медикаментозная поддержка, препараты, а также наше сопровождение и помощь.
Был вопрос о лечении рака. Мы привыкли к тому, что рак лечится тремя методами: хирургией, лучевой терапией и химиотерапией. Но психотерапия при раке, с учётом того, о чём мы сегодня говорили, тоже может занимать очень большую часть лечения. Опыт применения психотерапевтических методик при раке не очень однозначен, но он есть.
Когда-то мы работали в группе, и положительный эффект возник случайно: целью работы был не рак. Мы давали упражнение: «Вам осталось жить три месяца». Неважно, две недели, три месяца или полгода. Важно, что человек знает об этом сегодня и уверен: это абсолютно точно, не подлежит сомнению. Дальше ему предлагалось погрузиться в эти переживания и подумать, как он хотел бы провести последние три месяца.
Это было очень интересно. Часть людей немедленно писала завещание, приводила дела в порядок, пыталась устроить детей, позаботиться о том, как будут мама, муж, другие близкие. А кто-то решал уволиться с работы, наконец съездить туда, куда всю жизнь собирался, или пожить одному в каком-то месте. Раньше то не хватало денег, то мешало что-то ещё, а здесь человек вспоминал о небольших сбережениях и решал: всё равно осталось три месяца — возьму деньги, поеду и проживу их так.
Один из участников этой группы, как потом выяснилось, имел диагностированный рак. Биопсия подтверждала диагноз, он планировал операцию. Опухоль росла медленно и, по всей видимости, не очень активно метастазировала, поэтому было время подумать. В процессе этого упражнения он понял, что хотел взять кошку. Раньше не мог: у кого-то из близких была аллергия на животных. А тут решил, что возьмёт.
Когда ты плачешь, близкие знают, кто тебя обидел. Когда улыбаешься, они, наверное, понимают, что начальник, который тебя обидел, — просто урок. Во всяком случае, тебя поддерживают. Значит, ты что-то получаешь, и, видимо, это для тебя переносимо.
А ты так ясно говоришь: «Мне очень трудно, и я хотела бы уже заболеть». Ты слышишь, что прямо сейчас делаешь? Антираковую программу. Тебе не светит. Купи больничный. — А у меня теперь соображение: я боюсь заболеть, если куплю больничный. — Серьёзно? Так ты же уже этого хочешь. — Да, правда. Купила больничный, заболела и пошла вразнос.
Но важно другое: теперь ты можешь об этом говорить, можешь об этом размышлять и осознаёшь, что не хочешь так жить. Для меня это уже очень важные шаги, которые позволяют предположить, что ты уже никуда не денешься: умрёшь от чего-нибудь другого.
