Ну что ж, давайте продолжим тему, которую я начал вчера: гештальттерапия как психодинамическое направление психотерапии.
Психодинамические направления определяются по одному простому параметру: то, что мы сейчас видим, является результатом развития человека. Все нарушения и сложности в той или иной степени связаны с этим развитием. В его процессе возникают трудности адаптации и многое другое. Это совершенно верно и в отношении гештальттерапии. Сегодня я хотел бы коснуться идей, связанных с теорией развития в гештальттерапии, и некоторых особенностей развития людей, поскольку это важно для психотерапевтической работы.
Когда я начинаю работать с новым человеком, с клиентом, начало работы, понятное дело, связано со сбором информации. Может показаться, что можно сразу бросаться регулировать какие-то его поведенческие особенности, но, прежде чем мы поймем, каким образом этот человек оказался в том состоянии, в котором он есть, и что с ним вообще происходит, лучше не предпринимать резких действий.
Для того чтобы сориентироваться и провести первичное интервью, обычно требуется некоторое, порой весьма значительное время: порядка первых трех-четырех встреч. Это сбор информации, который позволяет затем подумать, что делать, и выстроить стратегию. Иногда основные вещи удается выяснить за две встречи — чем раньше, тем лучше, — но первичная ориентировка все равно необходима.
Даже когда я уже работаю с человеком, я время от времени уточняю детали, связанные с его развитием. Не потому, что непременно важно наладить его отношения с мамой или папой: это вообще другой вопрос. Я уже вчера приводил пример того, как люди буквально понимают выражение агрессии по отношению к маме. Когда мы работаем со взрослым человеком и он решает пересмотреть отношения с матерью, понимая, что не был с ней нежен, это не значит, что сорокалетний человек сейчас пойдет и попытается взгромоздиться старушке на колени. Предполагается, что он будет вести себя разумно и адекватно.
История развития в какой-то степени всегда является проективным рассказом, хотя и строится на базе известных фактов. То, что человек говорит о себе, — это рассказ по мотивам его жизни, во многом пересказ мнений других людей до определенного возраста. В детстве человек смотрит на многое не своими глазами, а глазами окружающих, которые постепенно придают событиям определенный оттенок.
Часто выясняется, например, что женщина рассказывает об отце как о страшном пьянице, а потом оказывается, что недавно она случайно встретила его в метро. Ему уже за восемьдесят, и до этой встречи они не виделись двадцать лет. Если он действительно был таким страшным пьяницей, то трудно понять, как он дожил до столь преклонного возраста. Похоже, что образ «страшного пьяницы» был семейной легендой. Возможно, человек действительно любил выпить, но не в тех ужасающих масштабах, о которых она рассказывает: это противоречит реальности.
Таких рассказов и такой информации много, и понятно, что описание семейной ситуации всегда субъективно и тенденциозно. Когда человек рассказывает, что в детстве был совершенно брошен на произвол судьбы, никому не интересен, а перед нами сидит румяный человек, у которого, в общем, все при нем, приходится делать поправку. По какой-то причине ему, видимо, было нужно сильно ругать родителей. Может быть, это было необходимо, чтобы получить поддержку старшего поколения — например, дедушки и бабушки. Может быть, это понадобилось позднее, чтобы сепарироваться и начать их ругать. В любом случае рассказ о прошлом требует серьезной поправки на то, что это совершенно субъективное мнение и проекция из настоящего момента. Но без определенной информации в этой области мы просто не можем всерьез работать.
Приведу пример очень давней работы: я уже лет пятнадцать, а то и двадцать практически не беру в работу подростков. Тогда ко мне по старой памяти направили подростка с довольно банальной историей: он заикался, стал пропадать из дома, плохо учился. Все это началось после рождения младшего ребенка в семье — сейчас уже не помню, брата или сестры. Это важный параметр, но не самый важный.
Главное выяснилось, когда я расспрашивал его и родителей. Отец этого подростка был младшим братом и успешным бизнесменом. Его старший брат, напротив, был плохо адаптированным человеком, которому постоянно приходилось помогать, практически нищенствующим, полным неудачником. До появления младшего ребенка подросток был единственным: он был младшим, но одновременно старшим для своего отца. После рождения сестры или брата он стал старшим. А его отец, будучи младшим, подразумевал, что старший по всем параметрам неудачник, конкретный лузер, и вел себя с сыном соответственно. Положение ребенка в семье изменилось очень сильно.
Это один случай, связанный с порядком рождения. Другой тоже относится к порядку рождения и к развившемуся контрпереносу. Это было, наверное, больше двадцати лет назад, где-то в девяностых, когда я только начинал работать в гештальтистской, но вполне психодинамической манере.
Ко мне направили женщину с достаточно прозрачными невротическими расстройствами, которые не должны были вызывать особых трудностей. Но сработаться мы не смогли. Она была младшей сестрой и жила у успешной старшей сестры, которая обо всем заботилась, давала ей деньги на жизнь. То есть клиентка была полностью зависима от старшей сестры. А я старший брат. Агрессия, связанная с ее ощущением беспомощности, была направлена, конечно, на меня, и она разрушила наш контакт. После этого я стал обращать внимание на такие характеристики человека, с которым работаю. Характеристики, связанные с порядком рождения, очень важны.
Сейчас я скажу довольно агрессивную вещь по отношению к когнитивно-бихевиоральной терапии и целому ряду терапевтических направлений. Тем не менее я полностью разделяю мнение, что вся терапевтическая работа началась с открытия феномена переноса.
В гештальттерапии по этому поводу много споров. До сих пор есть люди, настроенные достаточно экстремистски: они стараются вообще не использовать термин «перенос» ни в текстах, ни в работе и пытаются построить другие теоретические конструкции, которые заменяли бы это понятие. Например, очень хороший и важный для гештальттерапии автор Бубрейзник выступает за то, чтобы вместо теории переноса использовать теоретическое построение, связанное с диалогом.
Я с этим не согласен, но, слава Богу, в гештальттерапии существует идея о том, что важно иметь собственное мнение и иметь возможность его высказывать. Мне понравилось, что, когда Бубрейзник излагал эту идею на интенсиве, на который я когда-то ездил, другой человек, Нижнембинский, как раз рассказывал о том, как, по его мнению, использовать перенос в гештальттерапии.
Мне кажется, не нужно отказываться от работы многих умных людей, которые что-то открыли и описали. Важно лишь адаптировать эту работу. В частности, феномен переноса был несколько очищен от излишних сложностей, от дыхания мистицизма, которое, например, через юнгианский подход попадает в эту теорию.
Поскольку гештальттерапия — достаточно реалистическое и во многом биологизаторское направление, перенос в ней оказывается довольно простым феноменом: это привычный способ реагирования. В процессе жизни я вырастаю в определенной обстановке и примерно определенным образом реагирую на ряд действий.
Есть специфический термин, которым социальные работники в Англии и США обозначают нечто вроде отсвечивания, отзеркаливания. По нему можно понять, что человек воспитывался в бедных районах, был в тюрьме или в дешевой психиатрической клинике. Речь идет о специфической реакции на похвалу и позитивное обращение. Во всех жестких и агрессивных средах похвала и хорошее отношение чаще всего оказываются началом разводки.
Я и у себя это однозначно наблюдал, потому что мы все жили в довольно бедной среде и на обращения такого рода вполне определенно реагировали. Помню, в конце восьмидесятых или в девяностых я шел по площади в Праге, и ко мне кто-то обратился. Я сразу сказал: «Нет-нет, я не могу», — а уже потом обернулся и увидел, что человек просто просил его сфотографировать. Этот жесткий отказ был уже встроен в систему отношений.
Возможно, это еще и система отношений больших городов. Я помню, как свободно себя чувствовал в Нью-Йорке и радовался, что привычки там те же, что в Москве. Реакция такая же: если к кому-то обращаешься, первым делом тебя могут послать, отвернуться, не обратить внимания. Люди, не привыкшие к этому, говорят, что ньюйоркцы — полный отстой, но в Москве реагируют точно так же. Если пытаешься спросить, куда пройти, десять человек могут постараться тебя не заметить. Кто его знает, может, террорист какой-нибудь.
Так или иначе, у нас есть привычные способы реагирования и поведения. Они могут быть усвоены на очень раннем этапе жизни.
Давайте перейдем к примерам, относящимся к самому раннему возрасту. Если у вас есть идея воспитать ребенка шизофреником, то, конечно, не всякий ребенок может им стать: для этого нужны биологические особенности и еще что-то. Но приложить к этому руку вы вполне можете. И я могу дать рекомендацию, что именно делать, чтобы добиться такого результата.
В частности, очень полезно все время подгонять ребенка, чтобы он старался, спешил и у него не было достаточно времени на интеграцию. Потому что расщепление, шизоидное расщепление, — совершенно естественная ситуация.
Вы знаете термин «расщепление» и три его типа: шизоидное, пограничное, нарциссическое. Шизоидное расщепление — наиболее примитивное и жесткое. Его также описывают как горизонтальное расщепление, как сдвиг слоев, когда представления и впечатления оказываются не интегрированы, не согласованы между собой.
Как это выглядит в миниатюре в обычной жизни? Предположим, я хочу выпить кофе. Я беру его и уже имею представление о том, каким будет его вкус. Если регистрировать электрическую активность и вообще активность нервной системы, мы обнаружим, что, когда я пытаюсь представить себе кофе, определенные механизмы уже работают. Только инициированы они из головного мозга, а периферические рецепторы участвуют вторично. Нервные дуги при этом имеют один характер.
В другом случае я представил себе вкус кофе и затем его пробую. Реальный вкус всегда отличается от того, который я себе представлял, потому что цикл ощущения запускается в обратном направлении: от периферических рецепторов к центральным. Почему я так подробно об этом говорю? Потому что расщепление — это то, с чего начинается любой контакт. Любой контакт начинается с переживания: «Как же так? Вот это тут, а это тут». Нужно некоторое время, чтобы понять: ага, это и есть кофе, вот такой у него вкус. Не такой, как я представлял, а такой, какой он есть сейчас. И тогда я могу оценить, хороший он или нет, нравится он мне или не нравится. Но сначала мне нужно интегрироваться. Если я не интегрируюсь, отдельно существует фантазия и отдельно — ощущение.
Когда мы сильно подгоняем ребенка, особенно если он медленный или, наоборот, у него очень разный ритм — то быстрый, то медленный, — возникают сложности. У основной массы людей, склонных к шизоидности, в этом и состоит беда: их ритм постоянно меняется.
После того как произошла первая интеграция, можно говорить о некоторых нарушениях. Шизоидные нарушения, помимо прочего, в определенной степени являются результатом искаженного развития. Многие авторы, проводившие исследования, добавляли сюда нарушения комплекса оживления, вообще реакции на другого человека. С самого начала эта реакция могла носить амбивалентный характер: не происходило смены от страха к заинтересованности, к привлечению внимания другого, к оживлению. Как будто страх переходил и в дальнейшее поведение.
Поэтому важно понимать условия развития человека и все его дальнейшие жизненные условия. Это вполне формальная история: по биографии человека можно определить параметры, которые оказываются странными или связаны с определенными поведенческими особенностями. Например, вундеркиндство, которое я встречал у многих, изоляция, порядок рождения, особенности семейной организации. Один из параметров, который, я думаю, сейчас будет сильно нарушен, — это полная или неполная семья. Не говоря уже о том, каким интересным экспериментом могут оказаться гомосексуальные семьи: «Сынок, иди покушать». — «Да нет, мама, я занят». — «Я не мама, я папа». — «Да хрен вас, голубых, разберешь». Пока непонятно, к чему приведут эти игры.
Дальше: определенные особенности развития отражаются в том, как человек рассказывает о своей жизни и относится к разным ее факторам. В этом смысле психоанализ дал очень хорошую ориентировку — символическое значение. Когда мама для взрослого человека — не просто конкретная пожилая женщина, с которой можно поесть или поговорить, мама означает еще и эмоциональное отношение к миру, ощущение безопасности, поддержанности в нем. Отношения с мамой становятся отношениями с поддерживающей, эмоциональной, но вполне материальной стороной окружающего.
Отношения с папой тоже оказываются символическими, но с другой стороны: они связаны с рамками, достижениями, контролем и так далее. Все это оказывается растворено в жизни взрослого человека. Поэтому как гештальттерапевт, если человек рассказывает мне историю из своей жизни, я всегда воспринимаю ее как некоторый сон и склонен работать с ней как со сном. Если человек говорит о травме, в общем-то, неважно, рассказывает он сон или реальную историю, которая с ним произошла: работать с этим можно совершенно одинаково.
Это дает возможность более свободно и реалистично выяснять особенности, искаженные воспитанием, устоявшимися семейными характеристиками и традициями. Например, женщина рассказывает: «У меня ужасная травма, потому что меня изнасиловал брат». Я говорю: «Всякая фигня бывает, но давай разберемся с терминами. Изнасилование для меня — термин юридический. Ты обращалась в милицию?» — «Нет». Значит, были какие-то интересные игры между вами. Давай с самого начала уберем этот ярлык. Если юридически — то юридически, и тогда, пожалуйста, нужны документы: дело, обращение и так далее. А если не юридически, то это некий эпизод в жизни. Давай не будем сразу приклеивать к нему ярлык, а попробуем обсудить, что же было.
«Когда это произошло?» — «Недавно». — «В каком возрасте?» — «Мне был двадцать один или двадцать два». — «А брату?» — «Двадцать семь, например». Что-то странное. Давай поговорим дальше: что же между вами произошло? «Я приехала к нему в гости, он заболел, у него был озноб. Я решила согреть его своим телом: разделась и залезла к нему в кровать». Я говорю: «Уже интересно. Видимо, у вас такие сексуальные игры. Всякое бывает, почему нет? Но тогда давай уйдем от термина “изнасилование” и от разговора о травме — к тому, что между вами происходили такие сексуальные игры. Что было дальше?»
«Он стал меня нескромно ласкать, а я вроде как только добра хотела». Я говорю: «Это очень неоднозначный контекст. Давай обозначим, что между вами была какая-то дурацкая сексуальная игра. Слава богу, она не привела ни к каким последствиям, кроме твоего страшного напряжения. Бывает, что люди входят друг с другом в неправильные отношения. Дело не в том, чтобы потом преследовать их за неправильные отношения, а в том, чтобы как-то эти отношения поправить».
Как говорят, вот он и она хорошие люди, полюбили друг друга и занялись сексом. А может, этого и не надо было? Люди-то хорошие — зачем им это? Давайте отодвинем, отмотаем назад: просто хорошие люди что-то сделали сгоряча, не подумали, так получилось. Но почему нужно относиться к этому настолько драматически?
В результате ситуация, которая с самого начала обозначается как ураганная и ужасная, при ближайшем рассмотрении может оказаться какой-то глупостью. Ну и что теперь делать из-за этой глупости? Очень важно каждый раз реально изучать события, особенно те, которые человек предъявляет как драматические. Важен расспрос о размерах бедствия. Если размеры бедствия не определены, реакция будет: «Ужас, ужас, ужас». А нужно все-таки определить эти размеры: да, ужас, но не обязательно «ужас-ужас-ужас».
Важно и то, как это событие дальше влияет на построение жизни. Например, эта женщина считает себя травмированной навеки, испорченной, и ее нормальное поведение в отношениях с другими мужчинами сильно нарушается. Полезно посмотреть, как именно оно нарушается. Когда мы обнаруживаем этот механизм, появляется шанс изменить угол зрения, иначе обозначить проблему, восстановить свободу обращения с событием.
Проблема в основном в том, что люди часто фиксируются на одной точке зрения на то, что с ними произошло, пытаются ее удерживать и вообще теряют свободу обращения с этим опытом. Одна из моих задач — эту свободу восстановить. Нарушения развития чаще всего проявляются именно как нарушение свободного развития.
Кстати, воспитать шизофреника не всегда возможно: ребенок может просто не стать шизофреником, потому что ему не хватит для этого таланта. Не у всех есть талант видеть галлюцинации или выстраивать серьезные паранояльные конструкции. Как ни старайтесь, человек может просто чувствовать себя неловко, но не развить что-то большее.
Подобные вещи весьма чувствительны для людей с достаточно развитой и напряженной нарциссической частью. Например, вас не узнает охранник или кассирша в магазине своим видом дает понять: «Вот дура, сосчитать не может». Она может ничего явно не говорить, но вы тут же попадаете в ужасное нарциссическое состояние: «Ай, да что же я...» Потом мы как-то из него выходим, объясняем себе: «Нет, все-таки я справляюсь».
На то, что происходит с человеком сейчас, конечно, влияет его индивидуальное развитие и семейный уклад. Для меня важная информация о человеке — рос ли он в большой семье, где было много людей, с которыми нужно выстраивать отношения, или в маленькой семье типа «папа, мама и я». В маленькой семье система поддержки гораздо жестче: поссориться одновременно и с мамой, и с папой небезопасно. В большой семье всегда можно получить какую-то поддержку. Чтобы вся семья ополчилась против вас, нужно проявить очень большие, незаурядные творческие способности, хотя и такое иногда бывает.
Я тоже включен в контакт «терапевт — клиент». Если мои нарциссические переживания болезненны — например, недавно случился какой-нибудь наезд в магазине, — я принимаю клиента нарциссически поврежденным. А он говорит: «Ну что же, я надеюсь, этот сеанс будет для меня более полезным». Ему нужно за что-то ухватиться в этой ситуации. Нормальное обращение нарцисса в психотерапии — скрытое или открытое обесценивание. Возможна и обратная ситуация: не обесценивание, а переоценка. Но и тогда я чувствую себя неадекватным, потому что мне приписывают вещи, которых у меня точно нет.
Нарциссическая атака — достаточно сложная вещь, потому что это атака на мои позиции, а я во многом нарцисс, как и все мы. Поэтому мой ответ может оказаться примерно таким же: я начну обесценивать клиента в ответ, и получится славная работа. Периодически в нашей этической комиссии возникают жалобы клиентов на терапевтов. Часть жалоб за всю историю существования этой структуры действительно связана с тем, что столкнулись две нарциссические части.
Я извиняюсь за слово «часть», потому что оно не гештальтистское: в гештальте мы все время рассматриваем человека как нечто единое. Но здесь мне удобнее пользоваться языком, в котором есть шизоидная часть, часть, связанная с пограничной или невротической привязанностью, и нарциссическая часть. Меня часто ругают: почему неясно, невротическая она или пограничная? Это не ко мне, а к Мастерсону. Деление на три категории — шизоидную, пограничную и нарциссическую — принадлежит школе Мастерсона. Институт Мастерсона существует и сейчас; это одно из направлений теории объектных отношений.
Схема, принятая в большинстве психоаналитических школ в Штатах, рассматривает эти категории как отдельную типологию: есть люди такого типа, такого и такого. Когда я последовательно изучал одних, других и третьих, то с ужасом обнаружил, что все люди — такого типа. У всех есть шизоидные особенности, все имеют особенности, связанные с пограничностью, и периодически туда выпадают; у всех есть особенности, связанные с нарциссизмом, и временами они попадают в это состояние. Собственно, об этом я и рассказываю в рамках этой системы.
Вчера я говорил о модели Перлза — Гудмана. Это динамическое направление, в котором главным было сбалансировать работу функции Personality и функции Id, находящихся как бы на двух чашах весов, а Ego-функция их балансирует. В модели, о которой я говорю сейчас, получается три части, и это еще сложнее: две трудно сбалансировать, а тут появляется третья. Они связаны с обеспечением безопасности, привязанности и свободы обращения.
Задача работающего психотерапевта — восстанавливать этот баланс. В модели Перлза — Гудмана, если человек слишком залипает в области функции Personality, стоит обратить его внимание и постараться переключить Ego-функцию в сторону реальных потребностей, в сторону функции Id. Если же он слишком упорствует в функции Id, нужно помочь ему вернуться к Personality, то есть восстановить свободу действия этого внутреннего «тумблерочка».
Здесь задача похожая. Если человек недостаточно обеспечивает себе безопасность, мне нужно его немного притормозить: «Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Пока ничего не рассказывай, посиди, посмотри по сторонам в кабинете, почувствуй, где тебе удобнее сидеть. Постой, не спеши, не гони». Потому что он делает с собой то же, что делали родители: подгоняет себя, как его подгоняли, когда он завязывал ботинки. Тогда моя задача — помочь ему взять достаточное количество времени, чтобы синтегрироваться.
В некоторых случаях, наоборот, нужно подтолкнуть человека. Если он постоянно тормозит, если это мнительный, тревожный, очень опасливый человек, в какой-то момент стоит сказать: «Давай по существу рассказывать». В какой форме это делать — отдельный вопрос, это относится к искусству контакта. Каждый раз способ будет другим, но в целом нужно подталкивать к появлению фигуры. Переключение с одной метапотребности на другую и есть контрольная точка: уже хватит заниматься безопасностью, обрати внимание на другого, на предмет, на объект, на свой рассказ, на свои чувства.
Но чем больше человек описывает другого или какой-то предмет, тем сильнее он постепенно теряет свободу действий. Сознание сужается до этого предмета, он становится основным, а все остальное исчезает из поля. Человек оказывается направлен только в одну сторону и теряет свободу действий. Задача — хоть как-то эту свободу восстановить.
Учитывая, что мы все обезьяны, в первую очередь нужно заботиться о том, чтобы самому не потерять свободу. Поэтому некоторые мои высказывания, действия, предложения или оценки в этот момент могут выглядеть вполне сумасшедшими. Полная свобода — это как раз сумасшествие. Когда мы сходим с ума, мы начинаем действовать, например, как герой старой истории с «Башорга»: в детстве или подростковом возрасте он сорвал все листья с фикуса, а потом сшил их белыми нитками. Только, говорят, не спрашивайте его, почему нитки были белые: он начинает беситься.
Чтобы восстановить свободу, иногда нужно допустить вполне безумную мысль или выйти за пределы обычного пути, который выстраивает естественное поведение человека. Есть много драматических ситуаций, связанных, например, с очень серьезными потерями. Много лет назад на одной группе женщина-психиатр сказала: «Все равно, о чем ни говорить, у меня три дня назад сын покончил с собой». Естественная реакция — ужаснуться, замереть. Но мне нужно было как-то правдиво из этой ситуации выйти. Я сказал: «Я тебя видел, а сына твоего не знаю. Но он сделал тебе сильную гадость, и злости к нему у меня немерено: он мешает работе группы, мешает нам контактировать». Это тоже была некоторая правда.
У каждого из нас есть свои склонности: для кого-то это депрессия, для кого-то навязчивость, для кого-то зависимость. Мы все время боремся со своим любимым нарушением — обычно успешно. А когда проигрываем, начинаем побаиваться и уж точно опасаемся двигаться в ту сторону. Поэтому психотерапевту важно проверять себя на психическую устойчивость, обнаруживать свои границы, чтобы временами отпускать поводья разума и допускать странные предположения или фразы.
Не нужно, конечно, все время говорить странные фразы: тогда клиент уйдет с убеждением, что он гораздо здоровее психотерапевта. У нас есть отчасти верная идея, что гештальт-терапевт может говорить о своих ощущениях. Но делать это стоит время от времени, десять раз подумав. Появиться самому в сессии, сказать что-то от себя — очень сильное оружие. Не надо применять его постоянно; персональную, личную обратную связь нужно очень точно рассчитывать.
А у нас часто люди прямо сыплют такими обратными связями: «А мне это вот...», «А ты так сидишь...» и так далее. Осторожнее с этим надо. То же относится к нестандартному мышлению и творческим решениям. Нужно десять раз подумать и убедиться, что мы действительно в тупике, где обычным способом выхода не находим. И только тогда можно выходить из него каким-то странным образом.
В этом смысле сумасшествие и творчество — довольно близкие термины. Творческие способности сильно коррелируют с нестандартным мышлением. А нестандартное мышление у кого? У тех, кто склонен к шизофрении. Так что эти вещи идут рука об руку, и ничего страшного в этом нет.
На вопрос, как воспитать пограничного ребенка, можно ответить так: все время давать очень четкие нравственные ориентиры, чтобы ребенок ясно знал, что такое хорошо и что такое плохо. И каждый раз расставаться с ним с трудом, чтобы было понятно: то ли мама без него не выживет, то ли он без мамы. Нормальное пограничное переживание, которое я часто встречал в психотерапии, — когда человек в опасной ситуации думает: «А как же мама будет жить, если я умру?» Я отвечаю: примерно так же, как до твоего рождения. Она жила какое-то время до твоего рождения — ничего. Когда мама умрет, у тебя будет какой-то новый опыт.
У психотиков нарушение пунктуации выражается в том, что промежуточных этапов слишком мало. Например, поведение сексуального маньяка отличается от поведения обычного мужчины не целью, а отсутствием промежуточных шагов. Он стремится к тому же, но пропускает все остальное: поговорить, убедить, обеспечить безопасность, что-нибудь подарить, полгода ходить и разговаривать. А тут — сразу.
Другой известный пациент заботился о себе как о маленьком ребенке, но слишком буквально относился к одежде. Ему казалось, что холодно, он начинал одеваться; потом становилось теплее, и он начинал раздеваться. Во время сеанса он непрерывно это делал: надевал шубу, еще что-то, потом все снимал, затем снова надевал. Мы тоже замечаем, когда холодно или жарко, но какое-то время терпим, потому что существуют приличия, которые говорят, что не надо так делать.
Главное, что у таких пациентов сохранена логика. Нам просто неудобно говорить о том, что так делать не надо, а он часто не может объяснить, почему делает именно так.
На одном из ранних интенсивов пациент, включенный в группу клиентского опыта, вызывал у участников очень тяжелые переживания. По словам людей из группы, он выковыривал из носа сопли, опускал их в бутылку с водой, размешивал и пил. Нормальные, приличные люди страшно напрягались, краснели, их тошнило, но ничего сказать они не могли. Наконец кто-то не выдержал и сделал ему замечание. Пациент очень занервничал и сказал: «Нет, я совсем другое делаю. Мы сидим в жаркую погоду, нос сохнет, поэтому я временами палец намазываю».
У этих людей как раз сложность с социальной интуицией: они не очень понимают, как их действия могут быть истолкованы другими. Поэтому их поступки иногда выглядят очень драматично и часто приводят обычный персонал клиники в ужас. Таких эпизодов множество.
Текст по этой теме есть в нескольких наших книжках. Я, к сожалению, обычно за день расходую все слова, а вечером уже не могу ничего написать. Все время обещаю собрать это в единый текст, но пока не получается. Первая статья на эту тему вышла в 1995 году, потом материалы появлялись еще в нескольких сборниках, в том числе в нашем. Все это действительно стоило бы собрать вместе, хотя последовательный рассказ, похоже, сделать будет трудно.
Что касается самого Мастерсона, работ у него довольно много. Когда я на это набрел, очень обрадовался. Только этим летом я наконец встретил людей из этой организации, и мы очень радостно поговорили. Оказалось, что многие вещи, которые у меня здесь, в относительной изоляции, складывались в процессе работы с группами, которые я обсуждал и описывал, у них тоже были разработаны.
