Я постараюсь быть политкорректным, хотя с этим всё время как-то не получается. О чём ни напишешь, что ни скажешь — выясняется, что это сложно. Потому что основой гештальт-подхода, если коротко, является свободомыслие. Не надо путать его с развязанностью действий, но это именно свободомыслие. И оно требует постоянной самоцензуры, чтобы не сказать чего-то лишнего, а то люди говорят лишнее — и получается неудобно.
Я хочу сначала повторить несколько важных вещей, о которых говорил в предыдущих двух лекциях, потому что часть людей на них была. Это нужно, чтобы обозначить предмет нашей лекции — то, что действительно относится к области гештальт-подхода.
Во-первых, почему именно гештальт-подход? Сейчас существует Общество практикующих психологов гештальт-подхода. Это организация, выполняющая функции профессионального союза для психологов, которые имеют и поддерживают частную практику. Почему психологов? Чтобы не иметь дела с государством. Как только мы обозначаем себя как психотерапевтов, возникает известное перетягивание между ведомствами: относится это к медицине или не относится. Лучше с этим не связываться.
В то же время частную психологическую практику может вести любой человек, имеющий психологическое образование. Если он хочет обучиться этому более систематически, ему стоит включиться в какую-то систему подготовки. Московский гештальт-институт и есть такая система подготовки психологов к работе в области частной практики. Понятно, что психолог может работать и в области клинической практики, но для этого ему нужны дополнительное образование, специализация и так далее. Если речь идёт об услугах медицинского характера, необходимо медицинское образование — это уже нечто другое.
Что происходит в частной психологической практике? Люди, у которых есть интерес к себе, достаточно свободного времени и какие-то особенности, которые они в себе обнаруживают, могут нанять психолога — человека, специализирующегося на вопросах психической жизни, — чтобы он сопровождал их размышления о себе. В результате контакта и взаимодействия у заказчика появляется несколько большая осведомлённость о том, что с ним происходит.
Какой-то дополнительный эффект — оздоровительный или иной — прямого интереса для нас не представляет. Это частный интерес человека, его можно исследовать, но это именно дополнительный эффект. Психологическая работа не является лечебной работой, совершенно точно. Это естественный шаг развития, начатого в начале XX века переходом Фрейда от клинической практики к «Психопатологии обыденной жизни». Тогда переход совершался через психопатологию, но вовсе не обязательно приходить к нормальному функционированию психической жизни через неё.
Нормальное функционирование психической жизни заключается в том, что в каждый момент у нас есть возможность, чтобы крыша съехала в одну или другую сторону. Постоянная работа психики состоит в том, чтобы каким-то образом возвращать её на место. Например, чтобы не оказаться в психотических переживаниях, нужно тестировать реальность, проверять, где находишься, ориентироваться и делать это регулярно, чтобы находиться здесь и теперь.
Представление о себе — следующая задача. Если у нас достаточно тестирования реальности, хорошо бы ещё достичь некоторой личностной идентичности. Но это не всем даётся, и, если не даётся, ничего страшного: бывают различные пограничные расстройства в этой области.
Что касается техник, применяемых в гештальт-терапии, никаких ограничений на них нет. Если вы можете связно объяснить, почему считаете необходимым, например, пять дней в неделю по часу класть человека на кушетку и слушать его ассоциации, — пожалуйста, делайте это. Можно выстраивать семейные расстановки, тренировать навыки, рисовать, работать с телом — кому что нравится. Важно, чтобы это соотносилось с идеологическими принципами гештальт-подхода.
И здесь я могу оказаться совершенно неполиткорректным. С моей точки зрения, гуманитарных наук не существует, в том числе психологии. Есть гуманитарные дисциплины — совокупность множества частных мнений. Ни одно из них не может отразить истину. Мы можем следовать мнению одного человека, другого, третьего или четвёртого. Но как только я утверждаю, что мнение именно этого человека истинно, я выпадаю из гештальт-традиции.
Гештальт-традиция подразумевает относительность, релятивистичность. По мнению одного человека, то, с чем он работает, выглядит так-то, и ему нравится так работать. Другому нравится другой способ. Это не повод конфликтовать: можно обсудить различия, но у него другая точка зрения на тот же объект. Слава богу, если мы ориентируемся на реальность и тестируем её, то остаёмся привязаны к объекту, о котором идёт речь. Термин «объект» я употребляю не в обычном психологическом смысле противопоставления объекта и субъекта, а скорее в традиции теории объектных отношений: объект как определённая фигура на фоне, если вернуться к гештальтистской традиции.
Второй пункт, который долго обозначали как феноменологический подход, — это привязка к феноменам. В гештальт-терапии на поиски какого-то правильного следа, относящегося к феноменологии, у меня ушло много времени. Всё время ссылались на Гуссерля, но основная масса удачно работающих и важных для меня психотерапевтов понимает его с точностью до наоборот. Это опять неполиткорректное замечание, но тем не менее так.
Для Гуссерля феномен — явление духовное, идейное, нечто, скорее относящееся к идеалистической точке зрения. Для большинства гештальт-терапевтов феноменология — это сугубая привязка к реальности: в реальности произошло такое-то событие, в реальности происходит вот это, и мы находимся вокруг того, что происходит в реальности.
Как это выглядит в работе? Например, человек рассказывает мне сон. Я могу кинуться и сказать, что этому человеку приснился этот сон. Но я не знаю, приснился он ему или нет. Я вообще не знаю, есть ли сны у других людей: я не видел снов другого человека. Зато я точно знаю, что передо мной сидит человек, который рассказывает, что увидел то-то и то-то. И я работаю с этим реальным феноменом. Ему не запрещают об этом говорить, наоборот. Но если человек описывает своё детство, вопрос о том, верить его рассказу или не верить, просто не встаёт: он в данный момент рассказывает это.
В Москве храм можно за год построить: шлёпали карты — и всё. Но, оказывается, серьёзный кафедральный собор раньше строился лет по четыреста. Собор Гауди строится гораздо быстрее: при современных технологиях рассчитывают построить его где-то за сто пятьдесят лет. И это цикл контакта Антонио Гауди. Самого носителя уже нет, а цикл контакта, его здесь-и-теперь, продолжается. Это своеобразная вещь: само понятие цикла контакта выводит нас за пределы жизни человека.
С базовым понятием цикла контакта мы можем работать, если понимаем, что прошлое никак не изменим. Насчёт будущего всё под большим вопросом: можно много планировать, а потом сходишь с самолёта, что-то взорвалось — и нет тебя. Есть то, что сейчас есть. И в том, что сейчас есть, происходят определённые циклы контакта. Какой-то один, чаще всего один, становится основной фигурой, и в этот момент что-то происходит.
Например, я оцениваю для себя, сколько времени уже говорю и какие более важные позиции успел изложить. Для меня именно этот цикл контакта является фигурой, а другие вещи уходят в фон.
Есть ещё одна важная для меня вещь, относящаяся к гештальт-терапии и почти нигде не описанная. Сам по себе контакт не имеет никакого психологического значения. Контакт, например, бутылки со столом, не имеет значения, пока не осознаётся. Контакт получает значение только тогда, когда опосредован сознанием. Сознание фокусируется вокруг контакта и представляет собой определённую смену позиций в его процессе.
Здесь происходит переход между гештальтом и психоанализом. На нескольких гештальт-конференциях у нас был Ниль Штерн, изучающий микроструктуру опыта; он психоаналитик. Его психоаналитическая группа занимается этим со своей стороны, Маргарита Испаньева — со своей, как гештальт-терапевт. По сути, эти границы, конечно, стёрлись.
Пожалуй, сейчас я нахожу только одну точную особенность гештальт-терапии, относящуюся к подготовке терапевтов. Подготовка в гештальт-терапии никогда не бывает индивидуальной. Один гештальт-терапевт никогда не научит другого индивидуально: обучение всегда происходит через группу, в которую включён обучающийся. Для меня это имеет очень важный смысл.
С моей точки зрения, индивидуальное сознание человека является отражением группового сознания. Сначала сознание существует как сознание группы. Я уже сказал, что не могу считать гуманитарные науки науками в строгом смысле; поэтому научный язык для меня — лишь одна из метафор, описывающих этот процесс. Можно пользоваться и другими метафорами, художественными или какими-то ещё.
Для меня метафора группового сознания такова: существует некоторый общий опыт осознавания реальности и её улучшения, в который включены все люди. Это включает замену твёрдых стульев на мягкие, повышение температуры в помещении, оптимально расположенное освещение, одежду — массу всего, что мы относим к цивилизации. Это некая река, континуум сознания, который движется.
Если представить себе такую реку, весной она разливается, заливает луга и старицы, вымывает оттуда прошлогодний мусор. Потом вода уходит, и маленькие озерки остаются сами по себе. В одном ужасно развелась ряска, в другом немерено лягушек, в третьем ещё что-то, в четвёртом мусор. Они существуют отдельно от общего потока. Один из способов как-то их исправить — подключить к общему потоку.
Поэтому время от времени нам нужно подключаться к этому общему потоку. Как? Оказываться в группе, в которой происходит более или менее свободный обмен мнениями. Чем свободнее этот обмен, тем больше вещей мы можем обсудить и тем больше застоявшейся воды собственного сознания можем обновить. Для меня это важный и нормальный здоровый процесс.
Понятно, что социальные группы, в которые мы включены, выполняют такие функции лишь отчасти. Они связаны с нашим жизненным обеспечением, поэтому обсуждать всё подряд с коллегами по работе не очень разумно. Невозможно обсуждать в семье все свои тараканы: что-то могут обсуждать муж и жена, но при детях некоторые темы уже не стоит поднимать.
Нам нужно некоторое искусственное, нейтральное образование, в котором были бы собраны люди, не слишком материально в нас заинтересованные и с которыми мы могли бы что-то свободно обсудить. Отчасти похожий эффект иногда возникает в поездах, когда человеку хочется поговорить, или где-то ещё. Но люди там не подготовлены, и это довольно дикий способ обновить сознание, поговорив с другими.
Это обновление сознания не имеет какой-то цели. В гештальт-терапии нет никакой цели, кроме оптимизации цикла контакта. Гештальт-терапевтический подход не несёт нравственных предписаний. Утверждения, что лучше жить одному или в семье, действовать так или иначе, к нашему интересу не относятся. Так же не относятся к нему понятия хорошего и плохого, болезни и здоровья. Нужно смотреть, насколько человек адаптирован. Возможно, его болезнь является вполне неплохим способом адаптации, и в ряде случаев не надо его ломать.
Я вспоминаю первую консультацию у Андрея Владимировича Снежневского, когда пришёл к нему в клинику в 1978 году. Докладывали больного с шизофренией и слуховыми галлюцинациями. Долгое время эти голоса были неприятными и пугающими, но, как сообщил лечащий врач, под воздействием медикаментозного лечения их характер сменился. Теперь это были приятные голоса молодых девушек, которые говорили больному, какой он красивый и хороший, хвалили его. После того как пациента увели, лечащий врач начал докладывать дальнейшую стратегию, то есть то, что он собирался сделать для улучшения его состояния.
Это похоже на крысу, которая нажимает на рычаг, если ей вживлён электрод в центр удовольствия: она больше ничего не делает, потому что действительно незачем мучиться по поводу всяких действий. У всех нас есть нарциссическая часть, поскольку мы пытаемся что-то планировать, продвигаться, стать кем-то, кем сейчас не являемся. В этом, собственно, и есть ядро всего этого.
Эти три характеристики человека взаимодействуют и друг с другом, и с другими людьми. Когда клиент обращается ко мне из своей нарциссической части, он, естественно, обращается к моей нарциссической части и, по сути, вызывает меня на конфликт. Моя задача — что-то сделать со своей нарциссической частью, чтобы не вступать с ним в конфронтацию и переключиться на какую-то другую часть.
В этой рабочей для меня модели каждый цикл контакта состоит из трёх частей. Сначала обеспечивается безопасность, затем образуется фигура, или обеспечивается привязанность, а потом происходит манипулирование — восстановление свободы обращения. Так строится любой цикл контакта с каким угодно объектом, даже с чашкой кофе.
Если я хочу выпить кофе, сначала мне нужно убедиться, что я могу его попросить и получить, то есть минимально обеспечить свою безопасность: что меня не убьют за эту просьбу, не отравят, что у меня есть деньги заплатить или другие основания получить этот кофе. Обычно это происходит мгновенно, но всё-таки происходит.
Потом мне нужно обнаружить объект: почувствовать его запах, создать психический объект. Реальный объект может быть передо мной, но, например, в фастфуде я часто отвлечён: читаю электронную почту или занят чем-то ещё. На среднюю фазу, фазу привязанности, меня тогда не хватает, объект не конструируется. Я выпил кофе и потом не понимаю, выпил или не выпил; только по косвенным признакам определяю, что это действительно было. В результате в животе тяжесть, а душа голодная. То же самое бывает с едой, когда мы едим впопыхах.
Третья часть цикла — восстановить свободу обращения, чтобы я мог не обязательно заглатывать этот кофе, а пить его такими глотками, чтобы чувствовать вкус, обращаться с ним спокойнее и свободнее.
У людей, чьи личностные особенности нарушены или деформированы в процессе развития, какие-то части этого цикла выпадают. Например, человек не обеспечивает безопасность: входит в кабинет на первую встречу и сразу начинает рассказывать свою проблему. Я вижу, что он не огляделся, не заметил, куда сел, ничего у меня не спросил, даже глаз на меня не поднял — и уже рассказывает. Я отмечаю для себя, что, похоже, этот человек не умеет заботиться о своей безопасности. Значит, мне нужно взять на себя функцию, которая поможет распрямить его нарушенный цикл контакта.
Я стараюсь его остановить, говорю: посмотрите вокруг, сориентируйтесь. Если нарушена первая стадия, то и вторая будет нарушена, потому что она уже не может пройти правильно. Поэтому сначала останавливаемся на первой, потом берёмся за вторую, затем за третью. Это может происходить на рассказах о травмах, детстве, спорах со мной, описании жизненных неудач. Сам материал, по большому счёту, для меня не так важен. Важно, чтобы циклы контакта были достаточно хорошо простроены.
Поэтому существенный для меня компонент этой работы вполне связан с поведенческой терапией: это во многом научение. Но как заниматься научением, если я ничего не знаю о человеке? Это невозможно. С самого начала нужно провести предварительную диагностику, подробно выяснить формальные особенности и факты жизни человека. Уже исходя из них можно выстраивать стратегию, определяя вероятные особенности его развития.
В этом смысле гештальт-подход — совершенно нормальная, спокойная деятельность, мало чем отличающаяся от любой другой психотерапевтической работы, если говорить о направлениях, которые действительно можно отнести к психотерапии. Гештальтовыми можно считать те направления, в которых признаётся наличие феноменов переноса и это признаётся важным для организации терапевтических отношений.
В обсуждении прозвучала мысль о невозможности построения когерентной теории в области гуманитарных наук. Во Львове был создан психотерапевтический образовательный институт, и первая серия вступительных лекций там посвящена именно этому: невозможности когерентной теории гуманитарных наук. Рассматривается историческая перспектива аргументов — от Канта и далее, — согласно которой теории в гуманитарных науках по сути невозможны.
В поле психоанализа эта проблема преломляется через идею возможного гипотетического консенсуса. То, о чём говорил Дильтей и что с его времени декларировалось, состоит в том, что система гуманитарных наук носит описательный характер: она может ранжировать явления, фиксировать их в пространстве, классифицировать. На большее гуманитарные науки, возможно, претендовать не способны.
Тем не менее мы можем группировать мнения, классифицировать их, вырабатывать более общие понятия и на этой основе вести сравнительную дискуссию. Иначе мы не смогли бы обсуждать, существует ли различие между анализом и гештальтом, между историей и сказкой, можно ли проводить разграничительные черты между социологией, психологией, психиатрией и психопатологией.
При этом основным остаётся отдельный человек, единичный случай. Мы пытаемся организовать это через обсуждение случаев на конференциях: один и тот же случай рассматривается с разных точек зрения, приглашаются люди из разных направлений, чтобы, опираясь на феномен и реальность случая, как-то связать друг с другом различные взгляды.
Прозвучала также мысль, что в гештальт-подходе нет ничего, кроме самого взятого гештальт-подхода, и, возможно, это относится не только к гештальту, но вообще к психотерапии: имеет значение, кто и что говорит. Здесь трудность не столько в том, чтобы выбрать правильную позицию, сколько в том, чтобы заметить у себя: я уже отвечаю из конкуренции, пытаюсь конфронтировать — а зачем? Важно затормозить и осознать этот процесс. Чаще всего это затем позволяет изменить ситуацию.
На техническом уровне гештальт-подход практически неразличим: что ни делай, всё может оказаться нормальным. Но на идеологическом уровне важна его анархичность — не в смысле хаоса, а в отсутствии единственно правильной или главной позиции. Есть одна точка зрения, другая, третья. Как только начинается иерархизация: вот это правильно, а это неправильно, — мы уже выходим за пределы такого подхода. Какая-то система может мне не нравиться, я могу ею не пользоваться, но она существует.
Было высказано предположение, что гештальт-терапия может быть особенно нужна психотерапевту, которому надоели прежние направления и который уже накопил достаточно опыта. В этом есть правда. На собственном примере могу сказать, что так и было. Когда мы работали вместе, я занимался тренингами социального поведения, то есть работал психотерапевтом в области когнитивно-бихевиоральной терапии, как это сейчас называется. Через двенадцать лет такой работы мне это сильно надоело: у одной группы тренируешь одни социальные навыки, у другой — другие, а всего этих навыков тридцать семь, плюс ещё дополнительные.
Гештальт-подход в этом смысле связан скорее с освобождением. Сам Перлс пришёл к этой системе после двадцати пяти лет работы психоаналитиком. Он накопил материал и написал психоаналитическую книгу «Эго, голод и агрессия». Это абсолютно психоаналитическая книга, подобная книгам Салливана, Хорни и других авторов того периода, с критикой базовых старых положений Фрейда. Но, вероятно, он просто устал после двадцати пяти лет такой работы.
При этом немало гештальт-терапевтов, наоборот, включаются в психоаналитическую работу, потому что для кого-то наличие более строгих рамок оказывается удобнее. На этом обсуждение завершилось: было отмечено, что за день проделана хорошая, качественная работа.
